Так шли годы. Голова его облысела, длинные черные нити, что свисали с висков и со лба, все остались на щетке; лицо стало еще бледнее. Спустя год он сменил и галстук: прежний, плотный и белый, совсем залоснился, и судья купил новый, в синий горошек, и завязывал его в виде банта. Этот способ он позаимствовал у актера из местного театра. В полночь все кафе, рестораны закрывались, открыта была лишь одна корчма недалеко от вокзала, где в основном собиралась богема. Судья стал часто туда захаживать. Он нашел, что актеры, при всем их легкомыслии, люди честные и порядочные. Разговаривал он с ними мало: вино делало его скупым на слова и угрюмым. Он сидел, пил польскую водку, из угла губ грустно свисала сигара. Отчужденный, немного смущенный, словно случайно попавший в эту компанию, он, однако, неплохо себя здесь чувствовал. Один из официантов долго считал его человеком театра и называл «господином артистом». Судья даже здесь никогда не терял достоинства. Он умел незаметно осадить тех, кто в этой пестрой компании набивался к нему в друзья, и всегда уходил домой в одиночестве. Прошло долгое время, пока в городе узнали, что живет он не один. Судья делил кров с молодой женщиной, бывшей циркачкой. Соседи по утрам замечали, что из окна его квартиры выглядывает какая-то особа с желтыми волосами, в красном платье. Поначалу она держалась робко, но, попривыкнув, целыми днями торчала в окне, облокотившись о подоконник, курила и улыбалась прохожим.
Судья визитеров не принимал, день проводил в суде, а домой попадал лишь к рассвету. Бредя к дому, он произносил про себя долгие, долгие речи, в которых оправдывал всех, кто нарушил закон, и обвинял тех, кто сыт и доволен жизнью. В парке, остановившись перед табличкой с запретом, он улыбался и качал головой. «По газонам ходить воспрещается!» Чепуха, людям нельзя ничего запрещать! Свободу и счастье всем, свободу мальчишкам, пусть беззаботно гоняют мяч и резвятся под солнцем! Газоны созданы не для ублажения стариков; жизнь для того и дана, чтобы люди могли наслаждаться ею. Он неспешно шагал через парк в неверном предутреннем свете луны — и в помятом своем котелке был похож на какого-то демона в обличье чиновника средней руки. Как-то он сорвал две ветки цветущей сирени и унес их с собой. Подняв их к лицу, он наслаждался, вдыхая аромат жизни. В пьяных слезах его была бесконечная нежность к тем, кто слаб, кто страдает, он широко раскрывал объятия, чтобы прижать к сердцу всех несчастных, как братьев своих. На пьяных его губах блестела желтая от никотина слюна.
Он входил в квартиру на цыпочках, чтобы не разбудить циркачку. Воздух в квартире был сух и пропитан крепким запахом дешевых духов. К судье подбегала болонка сожительницы. В спальне он включал лампу под розовым абажуром. Лицо его было серо, губы — бледны. Когда в тускло-розовом свете он сидел среди разбросанных в беспорядке вещей, в красном халате, красном ночном колпаке, он походил на осужденного грешника, чей удел — вечно искать что-то в муках, искать и не находить. В этой комнате истины тоже не было. Как и нигде на земле. Но почему-то он чувствовал, что сейчас, никому не нужный, обездоленный, одинокий, он все-таки ближе к истине — и может теперь судить несчастных, подобных ему, и может без всякой личной корысти защищать от преступников общество богатых и сильных, их дома, в которых играют здоровые, чистые дети и спят красивые, нежные жены.
Каждое утро в семь часов дребезжал будильник. Вскочив с постели, судья принимал душ. Смыв с себя похмелье минувшей ночи, он выходил на улицу — и в утреннем свете солнца становился другим: голова его была трезвой, глаза — чистыми. Он спешил к тем, кто слаб, как и он; он нес им справедливость; больной врач, он спешил к своим пациентам. Изо дня в день, в течение многих лет, он приходил в суд первым. Ожидая своей очереди, он расхаживал по коридорам, курил — и время от времени останавливался у ниши, где высилось изваяние богини правосудия с завязанными глазами, с мечом и весами в руках. Здесь он долго стоял в нерешительности. Он размышлял о том, что богиня эта, хоть она и всемогущая небожительница, тоже боится смотреть в глаза простым смертным, осужденным нести наказание; она — во имя порядка и справедливости — отрекается от людей. А он, судья, — человек. И он долго стоял перед равнодушной богиней и показывал ей свою лысую голову, испитое лицо, глаза, полные слез, пузырящиеся на коленях брюки, худые ботинки… и мечтал, чтобы она — хотя бы она — приняла как жертву всю его нескладную жизнь, растраченное, несостоявшееся его счастье…
Но богиня, никогда не видевшая людей, и его не желала видеть.
Бела гуляет по острову[81], меж кустов, достающих ему до плеча.
В сиянии лета руки, очки, брюки Белы отливают чистейшим золотом.
