— Поправить — этакую работу? — расхохотался Шрайнер и принялся дергать пиджак вниз-вверх, будто палач повешенного. — Тут уж, прошу прощения, ничего не поправишь. Советую вам, господин учитель, донашивать его дома, а мы вам справим новый, отличный костюм на осень. Позвольте снять мерку?
— Нет, — покачал головой Бошан.
— Как вам будет угодно. Всегда к вашим услугам, — он протянул учителю рекламную карточку фирмы, отпечатанную типографским способом. — Ваш покорный слуга, в любой момент благоволите обратиться. За качество фирма ручается. 126, второй этаж, Шрайнер, но не Шрайбер, — кричал он вслед посетителям, когда те шли уже по галерее. — Не путать со Шрайбером!
Бошан отправился поужинать в скромный ресторанчик. Сел, не дав себе труда вздернуть штанины. Заказал дежурное блюдо и стакан красного вина.
Лишь теперь он почувствовал, до какой степени пиджак жмет под мышками — нож не врезается с такою силой. В зеркале напротив он увидел себя и отвернулся.
Медленно потягивал он красное вино. После ужина закурил сигару. Пепел сыпался ему на жилет, но Бошан не стряхивал его.
Он сидел недвижный, опустошенный, уставясь в пространство прямо перед собой, как это свойственно очень старым людям.
Нет людей счастливых вполне. Нет и быть не может.
И все-таки, оказывается, бывают. Я сам, например, знаю одного — правда, лишь одного, который вполне счастлив. Счастливей его, наверное, на свете нет.
Это Берци. Вейгль Берци.
Берци — единственный сын нашей прачки.
Вырос он, можно сказать, у меня на глазах. Еще таким вот малышом торчит, бывало, у нас вечерами, пока мать стирает. Бледненький, невзрачный мальчуган — и молчун. Молчит, будто тайну какую знает и не выдаст ни за что.
Учился он очень средне — еле-еле из класса в класс переползал. Только добрался до восьмого класса гимназии — забрили молодца и на фронт.
На войне его не ранило, в плен он не попал, ровно ничем не отличился — вернулся домой, как был, в первый же день демобилизации.
Тут же и женился — на какой-то бесцветной барышне-маникюрше. Почему, что он в ней нашел, неизвестно.
Зато дети пошли — один за другим. Что ни год — ребенок. А Берци и двадцати пяти не было. Посмотришь, как он мотается по проспектам, изжелта-бледный, сутулый, узкоплечий — совсем подросток. А уже отец семейства: трое детей. Ну кто бы подумал?
Хорошо еще, что место подвернулось: устроился на какую-то колбасную фабрику помощником бухгалтера. Чиновник он был усердный, аккуратный, служил не за страх, а за совесть. Любить его не особенно любили, но и не ненавидели. В черные списки не попадал — и повышений не получал ни разу. С утра до вечера корпел за такие гроши — говорить даже не хочется, чтобы у других работодателей глаза не разгорелись.
Жили Вейгли в Буде в двухкомнатной квартире с кухней: он, жена, четверо детей (к трем сыновьям на следующий год прибавилась еще дочка), мать, теща и какой-то родственник матери, пожилой неразговорчивый человек, беженец из Эрдея[92]. Две комнаты на девятерых — не так уж и много, ежели прикинуть.
Как к ним ни придешь, вечно рев стоит, ребятишки кашляют, болеют. Маникюрша только с ними и возится, о ногтях и думать забыла.
Кто уж там кому у них помогал, сын прачке или прачка сыну — полнейшая загадка, и не мне ее разгадывать. Но только тетушка Вейгль, которая всегда хвалила Берци, все чаще стала жаловаться на него.
— Малый он хороший, что тут говорить, не пьет, не курит, в карты не играет; с работы придет — дома сидит. Семьянин. Да вот оборотистости не хватает. Такой, знаете, увалень, тюфяк. Любой его обскачет — вон молодежь, и та опередила. А теперь эта еще блажь его. Подумайте только: забрал в голову, что обязательно должен моторную лодку себе купить.
— Кто?
— Да Берци.
— Берци? А зачем ему лодка?
— Вот и я то же говорю: зачем, мол, она тебе? На кой ляд она тебе сдалась, лодка эта окаянная? Только таким вот пролетариям вроде нас и кататься на ней! Но у него одно на уме, днем и ночью: лодку ему подавай. При такой-то жизни собачьей! Уже и книжками разными обложился, уткнулся в них. Весь дом перебулгачил лодкой этой. Скажите хоть вы ему, господин хороший.
Откровенно говоря, меня самого эта лодка моторная заинтриговала.
Берци я знаю давно, даже на ты с ним; но что там у него в душе, один бог ведает. Разговаривать мы с ним тоже никогда по-настоящему не разговаривали, я даже и голоса его толком не помнил.
Время от времени относил ему стоптанные башмаки моего сынишки, старые его штанишки, рубашонки. Под этим предлогом и заглянул к ним как-то вечерком, после девяти.
Семья была вся в сборе. В резком свете голой электрической лампочки за столом сидели тетушка Вейгль, теща Берци — важная толстуха, вся в черных, серых, бурых родинках и бородавках на носу и на подбородке, жена (она что-то шила) и неразговорчивый беженец из Эрдея.
Дети уже спали. Девочка в колыбельке, двое мальчиков в обнимку на кровати, а старший — в каком-то ящике.
