Он их не видел, ничего о них не слышал.
Беспокойным майским вечером ветер гнал по улице пыль. Эшти сидел в кондитерской и пил шоколад. Выйдя из кондитерской, только что не наткнулся на вдову.
Она его не заметила.
Эшти окликнул ее. Стал расспрашивать, что у них нового, — он не видел ее тысячу лет.
Некоторое время вдова молчала.
— Мой Лацика, — запинаясь вымолвила она, — мой маленький Лацика… — И словно захлебнулась, умолкла.
Маленький гимназист уже два месяца как умер.
Эшти уперся глазами в землю, землю, в которой покоился прах мальчика.
Вдова по порядку все ему рассказала. У Маргитки теперь температура и по утрам, ее хотят отослать домой, они больше не могут держать ее у себя. Анжела потеряла место в швейной мастерской, так как ей постоянно приходилось заменять мать. Киоск они продали. Сама она не могла ведь торчать там с больными ногами. Да оно, может, и к лучшему.
— Конечно, конечно, — кивнул Эшти.
Они стояли под газовым фонарем. Он смотрел на лицо вдовы. Теперь оно не было таким взволнованным и смятенным, как тогда, в их первую встречу. Оно словно застыло, оно было спокойно.
Не будь она так похожа на его мать и на тех родственниц, что вот так же хирели и шли ко дну, все бы и обошлось. Но на ее лице было написано обвинение. Мучительный, почти бесстыдный укор.
Это и взорвало его.
«Да в чем же я виноват? — кипел он про себя. — Или вы полагаете, что я сам творю все эти свинства? И вообще какого черта-дьявола вы от меня хотите, всегда именно от меня?»
Он протестующе дернулся. Уцепился за вдову, схватил ее за руку. И вдруг стал трясти ее, худенькую старушку в черном платье, трясти изо всех сил.
— Хэй, — кричал он, — хэй! — словно пытался обуздать лошадь, взвившуюся на дыбы.
Опомнясь, он бросился в переулок.
«Что я наделал! — задыхался он. — О я злосчастный! Женщину! Слабую, жалкую женщину… Я сошел с ума».
Эшти привалился к стене. Он все еще тяжело дышал от возбуждения. И при этом был счастлив. Невыразимо счастлив оттого, что наконец, наконец-то поколотил ее.
Купающиеся обыкновенно доплывали до середины Дуная, к венскому пароходу, и там с веселым визгом колыхались, покачивались на высоких волнах. Эшти, который всякий день валялся на берегу в купальных трусах, с завистью посматривал на веселые компании. Никто здесь не плавал лучше его, однако и воображение его работало лучше, чем у кого-либо. И следовательно, он трусил.
Однажды он решил, будь что будет, переплыть на другой берег.
Его мускулистые руки разрезали воду. Он и не заметил, как оказался на середине Дуная. Там он немного замешкался. И стал прислушиваться к себе. Он не задыхался, сердце работало ровно. Он мог бы плыть так еще долго. Но тут ему пришло в голову, что он не боится, и от мысли, что не боится, он так испугался, что его тут же охватила паника.
Он повернул было назад. Однако берег, от которого он плыл, казался более далеким, чем противоположный. Он решил плыть к нему. Вода здесь была какая-то чужая, глубокая и холодная. Левую ногу схватило судорогой. Эшти сильно ударил правой ногой, и на ней тоже узлами напружились мускулы. Он хотел привычно лечь на спину, но только переворачивался то вправо, то влево, крутился, ушел вниз, нахлебался воды, несколько раз выплывал на секунду-другую, а потом, все плотнее окутываемый темными пеленами воды, стал погружаться, глубже и глубже. Руки отчаянно колотили.
На берегу это заметили. Закричали: посреди реки кто-то тонет.
Некий молодой человек в голубых купальных трусах, стоявший, облокотись о перила, возле купальни, уже бросился в волны и стремительно плыл к утопающему.
Он подплыл еще вовремя.
Голова Эшти как раз показалась из воды. Спаситель схватил его за длинные волосы и потащил к берегу.
Там Эшти скоро пришел в себя.
Открыв глаза, он прежде всего увидел небо, потом песок, потом людей, стоявших под золотыми лучами солнца; их обнаженные тела серебристо поблескивали. Такой же голый, как все, господин в темных очках опустился возле него на колени и считал пульс. Вероятно, то был врач.
Люди, его окружившие, с великим любопытством смотрели на молодого человека в голубых купальных трусах, того самого, кто только что — как узнал теперь Эшти — на глазах у любопытной и взволнованной публики вытащил его из пасти смерти.
Подойдя к Эшти, молодой человек протянул ему руку и назвал себя:
— Элингер.
— Эшти, — представился Эшти.
— О, маэстро, — почтительно воскликнул молодой человек, — кто же не знает вас, маэстро!
Эшти попытался держаться как человек, которого «знают все».
Он был в смятении.
До сих пор чего только он не получал: великолепный альбом для марок в детстве, золотое кольцо на память о конфирмации, позже несколько одобрительных рецензий и даже одну академическую премию, — однако сразу столь много и притом от одного человека он не получал еще никогда. Лишь когда-то давно — от матери и отца, от обоих вместе.
