Новый знакомец вернул ему жизнь. Если бы в этот день он по случайности не пришел купаться или в момент несчастья спокойно закурил, вместо того чтобы мгновенно броситься в воду, был бы сейчас Эшти где-то там, среди рыб, на речном дне… в неизвестности… бог знает… Да, он родился заново. Только что, тридцати двух лет отроду, он родился вторично.
Эшти поднялся на ноги, пожал молодому человеку руку.
С трудом выговорил:
— Спасибо.
— О, не стоит благодарности.
— Спасибо, — повторил Эшти, словно благодарил случайного прохожего за спичку; чувствуя затрепанность слова, он постарался восполнить его смысл интонацией и тепло повторил: — Спасибо.
— Право же, это пустяк.
«Моя жизнь пустяк?» — подумал Эшти и проговорил вслух:
— Ваш поступок, сударь, был прекрасен. Это героический поступок. Акт человечности.
— Я очень рад.
— А я, право, и выразить не могу… и выразить не могу, — запинаясь, повторял Эшти и, схватив теперь обе руки молодого человека, стал бурно трясти их.
— Ради бога, — неловко бормотал тот.
— После такого случая нам следовало бы сойтись поближе. Не знаю, располагаете ли вы временем…
— Когда угодно, маэстро.
— Сегодня? Нет, не сегодня. Завтра у меня, на чашку кофе. Или позвольте, лучше вечером. Знаете что? В «Глазго» на верхней веранде. В девять вечера.
— Бесконечно польщен.
— Словом, вы будете?
— Разумеется.
— До свидания.
— До свидания.
Молодой человек поклонился. Эшти обнял его, еще мокрого, и пошел к раздевалке. По дороге он то и дело оборачивался, оглядывался на молодого человека, несколько раз помахал ему рукой.
Ровно в девять он был на верхней террасе «Глазго». Поискал своего знакомца. Пока его нигде не было видно. У столов под электрическими вентиляторами прохлаждались соломенные вдовцы, угощали женщин фруктовым шампанским.
В половине десятого Эшти забеспокоился. Эта встреча была ему душевно необходима. Он очень сожалел бы, если б им случилось разминуться и из-за недоразумения он никогда больше не увидел бы своего величайшего благодетеля. Одного за другим подзывал он официантов и каждого спрашивал, не приходил ли господин Элингер.
При этом выяснилось, что описать его он бы не мог. Помнил только голубые купальные трусы и золотой передний зуб.
Наконец у самого подъемника, там, где за декоративными растениями снуют взад-вперед официанты, он увидел человека, сидевшего к публике спиной в скромном ожидании. Эшти подошел к нему:
— Простите… господин Элингер?
— Так точно.
— О, так вы здесь? Давно?
— С половины девятого.
— Вы меня не видели?
— О, конечно, видел.
— Но почему же не подошли?
— Боялся помешать вам, учитель.
— Ну, знаете! Впрочем, мы ведь еще и не знаем друг друга! Странно, не правда ли? Друг мой, дорогой мой друг, прошу вас. Сюда, сюда. Оставьте это. Ваш стакан принесет официант.
Молодой человек был на полголовы ниже Эшти, худ и не так мускулист. Светлые с рыжинкой волосы посредине разделял пробор. На нем был белый летний костюм с поясом и шелковый галстук.
Эшти впился глазами ему в лицо. Так вот он каков. Вот так выглядит герой, истинный герой. Он рассматривал его долго, благоговейно. У Элингера крепкий лоб, явственно излучавший отчаянность, решительность. Эшти чувствовал: вокруг него жизнь, подлинная жизнь, от которой он отошел, которой пренебрег ради литературы. Ему думалось о том, как много бесценных душ живет затаенно, в безвестности, о том, что надо ему почаще бывать среди людей. Особенно завораживала Эшти простота Элингера, та великая простота, которая ему самому никогда не была доступна, ибо он, очевидно, уже и в колыбели был полон сложностей и комплексов.
— Прежде всего поедим что-нибудь, — предложил Эшти непринужденно. — Я голоден как волк. Надеюсь, вы тоже.
— Нет, я недавно полдничал.
— Жаль, — рассеянно отозвался Эшти, изучая меню. — Очень жаль. Словом, вы ужинаете. Метр, что там у вас? Судак на закуску, отлично. Зеленый горошек, тоже прекрасно. Цыпленок в сухарях, салат из огурцов. Пирожное. Клубника со взбитыми сливками. Превосходно. Пиво, потом вино. Бадачоньское. Минеральная вода. Подавайте все, — добавил он, разойдясь.
Элингер сидел напротив него, потупясь, словно проштрафился в чем-то.
Терраса на крыше, освещенная электрическими лампами, огненно взвивалась в знойное небо. Внизу, в черной африканской тьме, дышал город с его пыльными домами и мостами. Лишь полоска Дуная тускло поблескивала.
— Расстегните рубашку, — посоветовал Эшти, — эта адская жара все не спадает. Я целый день писал, раздетый. На мне только и было мое вечное перо.
Элингер молчал.
Эшти накрыл его руку своей. И тепло, заинтересованно спросил:
— А теперь расскажите что-нибудь о себе. Чем вы занимаетесь?
— Служу в частной конторе, — ответил Элингер чуть слышно.
— Где?
— «Первая венгерская нефть».
— Ну, вот видите, — отозвался Эшти, сам не зная, что хотел этим сказать. — Женаты?
— Нет.
— И я нет, — засмеялся Эшти прямо в небо, которое здесь, на этой крыше, было словно бы ближе к нему.
