— Моя жизнь, — таинственно и значительно заговорил Элингер, — это истинная трагедия, сударь! — Он показал малокровную десну над золотым зубом. — Отца я потерял очень рано, мне не было еще и трех лет. Моя бедная матушка осталась вдовой, с пятью детьми, которых она содержала трудом своих рук.
«Сырой материал, — думал Эшти, — неинтересный и неосмысленный. Интересно и осмысленно только то, что имеет форму».
— Но, слава богу, — продолжал Элингер, — с тех пор мы все достигли гавани. Сестры удачно вышли замуж. У меня тоже есть какое-никакое местечко. Жаловаться мне не приходится.
Они оба ели с отменным аппетитом. Элингер изложил историю своей жизни, и больше сказать ему было нечего. Эшти время от времени старался подстегнуть замирающий разговор. Он спросил Элингера, когда и где он научился так превосходно плавать. Элингер ответил, скупо, бесстрастно. Затем погрузился в неловкое молчание.
После клубники принесли в ведерке замороженное шампанское.
— Выпьем, — ободряюще воскликнул Эшти, — давайте выпьем! Вам сколько лет?
— Тридцать один.
— Значит, я старший. Если ты позволишь…
В конце ужина Эшти сказал торжественно:
— Я всегда — пойми, всегда, в любое время к твоим услугам. И не так, как другие, которые говорят «в любое время» лишь для проформы. А действительно всегда — сейчас, вот в эту минуту, и завтра, и через год, через двадцать лет, пока я жив. Со всеми моими потрохами. Со всею душой. Того, что ты сделал, я никогда не забуду. И вечно буду тебе благодарен.
— Ты меня смущаешь.
— Нет, нет. Не будь тебя, я вряд ли ужинал бы здесь сегодня. Словом, приходи ко мне, чем скорее, тем лучше.
Когда настало время расплатиться, Элингер взялся за кошелек.
— Только этого не хватало! — воспротивился Эшти. И еще раз настойчиво повторил: — Приходи непременно. Предварительно позвони по телефону. Запиши мой номер.
Элингер записал помер телефона Эшти. Сказал и свой номер, в «Первой венгерской нефти». Эшти записал.
«Зачем я записал его? — недоумевал Эшти, оставшись один. — Ну, неважно. Разве что опять понадобится спасатель».
Телефонный номер долго маячил у него перед глазами на письменном столе, потом запропастился куда-то. Эшти не позвонил Элингеру. Элингер не звонил тоже. Долгие месяцы не подавал никаких признаков жизни.
А между тем Эшти часто о нем думал.
Люди, которых мы долго ждем, являются по большей части тогда, когда мы бреемся, или раздражены из-за разбитой новой граммофонной пластинки, или только что выковыряли из пальца занозу и рука еще вся в крови. Мелкие обстоятельства жизни никогда не позволяют торжественно и возвышенно обставить подобные встречи.
Перед рождеством царил сильный мороз. Эшти думал о чем угодно, только не о летнем купании и о том, как он тонул. Было воскресенье, половина двенадцатого утра. Он собирался на лекцию, начинавшуюся в час дня.
Тут-то и доложили ему об Элингере.
— Как я рад, наконец-то пожаловал! — воскликнул Эшти. — Ну, что новенького, Элингер?
— Я-то ничего, — заговорил Элингер, — а вот мать больна. Тяжело больна. На прошлой неделе ее отвезли в больницу с кровоизлиянием в мозг. Я был бы тебе благодарен, если б ты мог…
— Сколько тебе нужно?
— Двести пенгё.
— Двести пенгё? — переспросил Эшти. — В доме столько сейчас не найдется. Вот тебе сто пятьдесят. Остальные пятьдесят отошлю тебе завтра на квартиру.
Недостающую сумму Эшти переслал в тот же день. Он знал: это долг чести, подлежащий неукоснительно погашению. В конце концов, Эшти получил от него жизнь в кредит, а уж столько-то процентов с тех пор набежало.
Позднее, пока мать Элингера болела, он передал своему спасителю еще двести пенгё, большими или меньшими долями, и еще триста пятьдесят, когда мать умерла, после похорон, — эти деньги он сам взял уже в долг.
С этих пор Элингер стал наведываться к нему чаще. Под тем или иным предлогом брал у него пустяковые, решительно не заслуживающие упоминания суммы. Скажем, двадцать, а то и вовсе пять пенгё.
Эшти платил, испытывая странное наслаждение. И всякий раз после этого чувствовал облегчение. Вот только присутствия Элингера не выносил — эти его малокровные десны, золотой зуб и уныло падающие фразы.
«А ведь он, — размышлял Эшти, прозревая истину, — один из величайших ослов в мире. Только такой человек был способен спасти мне жизнь. Будь он поумнее, наверняка оставил бы меня тонуть».
Однажды, вернувшись домой на рассвете, он увидел в своем кабинете Элингера.
Элингер сообщил весело:
— Представляешь, меня вышвырнули из конторы. Безо всякого предупреждения и выплаты пособия. С первого числа у меня нет и квартиры. Я и подумал: на эту ночь попрошусь к тебе, пересплю здесь. Если позволишь.
— Разумеется, — ответил Эшти и протянул ему чистую ночную сорочку. — Тут и спи на диване.
Однако утром он все же спросил:
— Ну, и что же ты собираешься делать?
— Сам не знаю. Место ведь было препоганое. Корпеть с восьми утра до восьми вечера. За паршивых сто двадцать пенгё. Собственно говоря, не было в этом никакого смысла.
— Тебе нужно приглядеть себе что-нибудь получше, — заметил Эшти.
