Итак, Янчи или Янош — как вам будет угодно — двадцатидевятилетний поэт. Долгие годы своей непродолжительной жизни он провел в ожидании. По утрам он ждал, чтобы взошло солнце, вечерами — чтобы оно зашло. Но почему он ждал то одного, то другого, он и сам не мог бы объяснить. От своих бесконечных ожиданий он, собственно говоря, ничего не ждал. Иногда он проводил время, ожидая трамвай или автобус. Садился на лавочку у остановки. Смотрел, как у него перед носом один за другим проходят десять — пятнадцать автобусов. Потом, как человек, покончивший с делом, вставал и брел дальше к какой-то неведомой цели. В конце концов он, как правило, застревал в «Сириусе», где вечно толклись его друзья, молодые люди послевоенного поколения, которые своими потерявшими смысл жизнями расплачиваются за ту кровавую пирушку, что без их ведома и согласия учинило не так давно поколение другого призыва. Счет же — по роковой ошибке — представили им.
Нельзя сказать, чтобы эти молодые люди разочаровались в жизни. Разочароваться может лишь тот, кто когда-то верил. Им же не отпустили на это времени. Едва научившись читать, они узнавали из валявшихся в уличной пыли газет, что можно, оказывается, избивать друг друга прикладами, поджигать больницы вместе с больными. Им не в чем было разочаровываться. Они никогда не считали, как, скажем, мы, что взрослые умнее или достойнее. Они учили всемирную историю и ее уроки по жирным газетным заголовкам. Зато основательно. Усвоенное навсегда осталось в их памяти. Поэтому, встречаясь теперь, они садятся и сидят. Не жалуются, не насмешничают, не возмущаются. Для этого ведь тоже нужны убежденность, вера и энергия. А они лишь посмотрят друг на друга, покивают головой — и им уже все ясно.
Я сам очень долго не мог их понять. Еще никогда не бывало двух таких разных поколений, как мое и их. Когда нам было по двадцать, наши отцы, поскрипывая перьями, высчитывали, на какое жалованье мы можем иметь виды на том или ином поприще, ежели будем усердны, с какой пенсией, надбавкой за выслугу лет мы уйдем потом отдыхать, — и уже одна эта определенность отвращала нас от «степенной» жизни. Им же степенная жизнь представлялась авантюрой, ибо никто вокруг них не жил степенно. В унылом однообразии нашего времени мы раздували пустячные происшествия, чтобы ощутить, что мы живы. А они, бедняги, из тех же соображений были вынуждены умалять грандиозные события. Мы беспрерывно курили, транжирили свои силы, сгорали в лихорадке возвышенной или злой любви. А они не курят вовсе, занимаются спортом, рано обзаводятся семьями. Мы пять-шесть раз на дню собирались умереть. А они, похоже, хотели бы жить, если б это было возможно.
Но оное, вне всякого сомнения, справедливое желание наталкивается на множество препятствий. А между тем они испробовали все — и так, и эдак: пускали в ход и нахальство, и упорство, и смирение. Их нельзя обвинить в малодушии и лености. Янчи тоже испробовал все на свете. Работал, учился, но поскольку его рукописи годами не находили себе хозяина, он понял наконец, что в них просто не нуждаются, и умыл руки. Теперь он ходит в кафе «Сириус». Выбрал такую форму общественной жизни. Здесь он встречается с выдающимися современниками, например с Хернадом, даровитым романистом, который не может издать ни одного своего романа. Или с Ульманом, даровитым критиком, не нашедшим пока книги, которую он мог бы отрецензировать. С талантливым редактором несуществующей газеты Балтазаром, а кроме того, с Болвари, Гезой Кернером и многими-многими другими.
Что делают безработные писатели? Да то же, что и остальные. Безработные столяры на первом этапе своего вынужденного безделья наверняка подстругивают и подколачивают все, что попадется им в доме под руку: чинят шатающиеся столы, хромые стулья, в мудрой предусмотрительности, быть может, даже вытесывают по меркам гробы, для себя и для своих домашних. Безработные фокусники пытаются с помощью волшебной палочки прогнать черные мысли и из ничего добыть деньги. Безработные учителя — так я, по крайней мере, думаю — школят собственных детей и приобщают к грамоте своих собак. Какое-то время все продолжают заниматься своим делом. И безработные писатели тоже. Благодаря выносливости они не теряют былой производительности. В них копошатся слова, которые при ином раскладе могли бы послужить созданию бессмертных творений, слова множатся, захватывая пядь за пядью, глушат чувства, мысли и за отсутствием направляющей и сдерживающей силы вырываются наконец из привычного русла, восстают, требуя прав. Эти слова начинают жить самостоятельной жизнью, подобно залежавшимся инструментам: соскучившимся без дела молоткам, которые однажды выпрыгивают из ящиков и бросаются колотить по чему ни попадя, или незаслуженно уволенным в отставку рубанкам, которые, лишившись хозяйской руки, мечутся в смятении из стороны в сторону и исступленно строгают стены, ковры, зеркала — все, к чему прикоснутся. Это ужасно, друзья мои.
