Я не даю гарантии, что процитировал вас дословно, но смысл того, что вы изволили сказать, был именно таков. В то время вы гремели, как убежденный социалист, народный трибун, блестящий публичный оратор, наконец, вас объявили марксистом, поэтому я бесхитростно возразил, что высказанные вами взгляды представляются мне далеко не на сто процентов марксистскими. «Так что из этого? — запальчиво ответили вы. — Разве я присягал Марксу? Маркс опубликовал свои теории восемьдесят лет назад, а я вожусь со своими векселями сегодня! Я никогда не принадлежал к числу марксистских ортодоксов, господин доктор! И вообще я принципиально не верю ни в одну догму!» «А я и вовсе никогда не был марксистом, господин министр! Всего хорошего!»
Так мы расстались семь лет тому назад и до сегодняшнего дня, насколько мне помнится, кроме банальных фраз, ни разу не сказали друг другу осмысленного человеческого слова, а вы требуете от меня доверия! Нет у меня к вам доверия, господин министр! И я сказал бы заведомую ложь, если бы утверждал, что уважаю вас… Мне кажется, самое правильное — признаться в этом честно…
Господин Яворшек долго и тщательно гасил свою сигарету о дно пепельницы, а когда он поднял голову, снова удостоив меня министерским взглядом, глаза его выражали лишь утомление и скуку. Устало, и примирительно, как и подобает старому рутинеру, много раз исполнявшему щепетильные поручения, каковое занятие на их языке и в их печати получило название «мыть черного кобеля», он сказал:
— Я огорчен, что красочно рассказанный вами и не лишенный трогательной сентиментальности эпизод, в котором я фигурирую молодым и свежим баловнем судьбы в костюме из шелка-сырца, смутно сохранился в моей памяти. Как это ни печально, но факты говорят совсем обратное — семь лет назад я был по горло в долгах и вел чрезвычайно запутанный бракоразводный процесс со своей второй женой, кроме того, в тот год, на пасху, мне вырезали левую почку, короче, мы имеем налицо неправильно изложенные предпосылки. Я не отрицаю ни одного своего слова из тех, что вы процитировали мне с дотошностью граммофонной пластинки. Напротив, я мог ответить вам именно так, потому что это соответствует и нынешней моей точке зрения на данные проблемы. Я не сопляк, вошедший в пору созревания, и, кроме того, не охвачен лихорадкой марксизма, как, например, вы, мой милый хозяин! Но разрешите и мне высказаться от души. Все ваши фразы представляют собой не что иное, как онанизм сытого и богатого бездельника. Попугайское повторение заведомой глупости. Как можно объявить преступным человека, который в страшные времена анархии, распространявшейся, как чума, застрелил при самообороне дезертира, и потерять уважение к другому человеку только потому, что однажды утром он прогуливался в каштановой аллее в костюме из шелка-сырца? Что это значит? Оставьте! Избавьте меня от ваших фокусов, достойных истеричной старой девы с неустроенной половой жизнью, но никак не сознательного члена общества, которому следовало бы позаботиться о своем гражданском достоинстве!
— Пардон, но позвольте узнать: вы пришли ко мне по делу или с целью нанести оскорбление? Я имел честь уведомить вас, что принял к сведению увольнение, а также вызов в суд. Дальнейшие объяснения считаю излишними! Господин министр, вы можете выйти через среднюю дверь. Кланяюсь!
Я вышел и захлопнул за собой дверь столовой.
Прислонясь к буфету, заплаканная, с платочком, скомканным в пальцах, стояла госпожа Агнесса. Можно было опасаться бурной сцены, но все свершилось с молниеносной быстротой, словно вырвали зуб под местным наркозом. Открыл глаза — и зуба нет. Начало ее речи отличалось подлинным мелодраматизмом — оказывается, я погубил наше общее счастье, будущее детей, вообще все, что представляло цель ее жизни. Она больше так не может, не может и не хочет! Все! Все!
