— А, старая песня! Да, однако… но, и так далее… Это ваше неподражаемое «но, и так далее» мне отлично знакомо! Однако прошу вас, прежде чем возвращаться к вашим любимым словам, установить факты… Надеюсь, вы не станете отрицать, что, сидя в кафе на своем обычном месте, которое я занимаю вот уже две недели (таким образом, хоть стол и расположен в общественном месте, благодаря стечению роковых обстоятельств, в связи с которыми я переехал в отель, стол этот скорее принадлежит мне, нежели вам), я читал газеты, вы же оказали мне любезность и подошли ко мне (замечу в скобках — по своей инициативе), прервав мое чтение и оказавшись совершенно равноправным посетителем кафе с той только разницей, что вы сидите за моим столом, а не я за вашим. Вы обладаете единственным правом: встать, проститься и уйти; оно настолько очевидно, что я не собираюсь его оспаривать; мое право несколько шире, основываясь на нем я самым энергичным образом протестую против вашего намерения читать мне нотации, а тем более успокаивать меня, не имея к этому никаких поводов. «Но, и так далее» меня не убеждает! Я совершенно спокоен, я вообще нисколько не волнуюсь и очень прошу вас понять, что слухи о моем нервном заболевании вздорны — я потерпел вовсе не из-за нервов, но вследствие логичности своего поведения. Так вот, доктор, вы надумали сунуть нос в мои альковные дела; прошу вас, не тратьте усилий: я действительно порвал со своей женой, я жалкий рогоносец, над которым весь город потешается вот уже целый год! Думаю ли я подать в суд на мать своих детей за прелюбодеяние, если эта распутная дама, уверившая дочерей в том, что я сумасшедший, заслуживает такого имени? Но, видите ли, и так далее… Между прочим, доктор, не припомните ли вы как в конце восемнадцатого года, в пору, когда вы редактировали культурно-политический еженедельник «Вага», я, будучи в форме австрийского офицера, принес вам свою первую публицистическую пробу: «Дайте нам тысячу людей, дайте нам тысячу характеров», — которую вы отклонили, мотивировав свой отказ тем, что статья «написана блестяще и для «Ваги», несомненно, явилась бы первосортным боевиком, но, и так далее…» Видите ли, это «но, и так далее…» разделяет нас целых восемнадцать лет, мешая нашему взаимопониманию, и если однажды мне удалось форсировать ваше филистерское «но, и так далее», то теперь вы вновь козыряете им, угрожая мне смирительной рубашкой в интересах «европейской» — увы, не знаете сами чего: морали, бога, семейно-идеологической смеси и так далее, и так далее…
На лице доктора Вернера, шеф-редактора популярной газеты либерального толка, свободомыслящего человека и скандального безбожника, появилась добродушная улыбка, красноречиво говорящая о том, что Вернер на секунду снял маску, приоткрыв свое подлинное лицо. Как это ни странно, он не забыл мою статью «Дайте нам тысячу людей, дайте нам тысячу характеров». Воспоминание о давнем эпизоде, по всей вероятности, согрело его: обладая феноменальной памятью, он процитировал чуть не две трети моей статьи, и разговор неожиданно приобрел оттенок сердечности. Доктору Вернеру, по-видимому, доставляла необыкновенное удовольствие беседа о тех днях, когда он представлялся самому себе ярким факелом, освещающим тьму общественной жизни.
Маленькая, приземистая душная типография Вернера находилась в глубине грязного двора, откуда вечно неслось дребезжание машин и тянуло густым запахом дегтя, мышей и машинного масла; все помещение было пропитано сыростью: по стенам, изъеденным азотной кислотой, расплывались разводы плесени, отсыревшие просмоленные доски пола прогибались под ногами, и казалось, что человек пробирается по болоту, рискуя на каждом шагу оступиться. Огромный квадрат цельного стекла, напоминающий витрину, маленькая раскаленная добела железная печь, на которой бурлит котелок с водой (бледная женщина из бухгалтерии, страдающая бронхитом, кипятит себе чай), наборщики в войлочных шлепанцах, голубоватые клочья дыма висят в комнатушке, перестроенной из склада, — таков трамплин славного доктора Вернера, оттолкнувшись от которого он начал свой стремительный полет; неудивительно, что забытые картины растрогали его, словно вид дорогой могилы.
В этой-то мрачной удушливой типографии перед концом мировой войны доктор Вернер и начал плести сеть своих идей, взглядов, позиций, концепций, предложений и программ; отсюда по пятницам вылетала зеленая «Вага» (в шестнадцатую долю листа); постепенно она расправляла крылья над провинциальной трясиной и наполняла забытые богом закоулки малиновым звоном, который соблазнял умы заветной иллюзией свободы, равенства и братства и, что еще важнее, позволял рентабельной лавочке Вернера расширять поле деятельности, стимулируя подписку и обеспечивая влияние на так называемое общественное мнение, на преподавание и болтовню о задругах[72], потребительских союзах, синдикатах, движениях, партиях, народных массах, о всеобщем голосовании, выборах, мандатах и о торжестве одного мандата над всеми остальными. Вы, конечно, догадываетесь, что речь идет о бумажнике!
