В нашем провинциальном городишке, где так любили поговорить о либерализме, мое внезапное переселение в отель, а следовательно, открытое признание разрыва с женой, явившегося следствием моего прелюбодеяния, привело общество в крайнюю степень возмущения моей особой, которая, как мне кажется, вовсе не стоила столь пристального внимания. Когда же я назвал своего доброго знакомого доктора Вернера, знаменитого шеф-редактора, свободного мыслителя и свободного каменщика, прямо заявившего, «что после моих отчаянных выпадов против самого себя меня следует упрятать в сумасшедший дом», — когда я назвал его пошлым обывателем, он начал бормотать что-то о Европе, об образе мыслей цивилизованного человека, который, по его мнению, несет ответственность перед самим собой, однако не удостоил меня ясным ответом относительно того, почему он расценивает мои поступки как патологические, ненормальные, одним словом, выходящие за рамки европейских представлений.
— Какого черта вы твердите, что мое поведение не европейское, если я проживаю в Европе, да еще в отеле «Европа»? И вообще, что я такого натворил? Сказал бандиту, что он бандит — вот и все! С какой стати я надумал сказать ему это? Да только потому, что он пригрозил застрелить меня, как собаку! Весь вопрос в том, почему я раньше не заявлял ему об этом. Право, не знаю! Не знаю и другого, почему никто не догадался сделать этого до меня? Почему? А между тем я уверен, что весь город, так же как и я, считает его бандитом. Я полагаю, вам, Вернер, вам, который и сам придерживается подобного мнения, нет нужды это доказывать! Мои слова не содержат ни грана лжи и, кроме того, выражают взгляды всего общества, предпочитающего отмалчиваться! Почему? Да по тысяче причин! Если бы я сохранил в тайне свое глубочайшее убеждение, что, между прочим, и делал в течение тридцати лет, все осталось бы на своем месте. Теперь же меня уволили с работы, надвигается судебный процесс, я признал себя виновным в супружеской измене, которая, nota bene, не более как плод моей фантазии, наконец, я вынужден поселиться в отеле по той причине, что где-то я должен жить; и теперь вы, дорогой мой приятель, пользуясь правом свободомыслящего человека, свободного каменщика и представителя свободной либеральной печати, высокомерно и самоуверенно декламируете о Европе! О какой Европе, позвольте узнать? Мне хотелось бы, чтобы мне растолковали хоть раз, что такое эта «Европа», набившая всем оскомину? Да, что это за птица? Где она, эта «Европа»? И что ей надо? А кроме того, любопытно узнать, в каких это вы, прошу прощения, состоите отношениях с Европой, что претендуете нэ исключительную привилегию быть ее личным секретарем и морально-юридическим защитником в противоположность мне, лишенному этой чести? Может, я чем-то не угодил Европе? Когда? И чем?
— Дорогой доктор, успокойтесь, умоляю вас! Честное слово, я не хотел волновать вас! Успокойтесь же, ради бога! Может быть, вы и правы. Во всяком случае… однако, если принять во внимание обстоятельства и прочее и так далее…
