Так, например, неуклюжее громоздкое здание типографии с куполом, что стоит рядом с домом Кралевича, — собственность Шефа. От стука машин этой по нашим масштабам «огромной типографии» днем и ночью дребезжат у Кралевича окна, и чудится, что в подземелье беснуются и воют закованные в цепи демоны. Весь дом трясется, и Кралевичу часто кажется, что обитатели дома несутся на всех парах в адски бессмысленный абсурд и происходит это по плану таинственного Шефа, который отравляет их мозг и тело. Эта типография принадлежит акционерному обществу, но ни для кого не тайна, что глава ее — Шеф и что без него нельзя ничего ни предпринять, ни напечатать, ни подумать. Типография печатает клерикальные и либеральные газеты, влияет и на левое, и на правое крыло нашей жалкой хорватской политики, которая разлагается, как дохлая птица. Кралевичу ясно, что типография уже ряд лет систематически оказывает давление на оба крыла политики. Когда кажется, что эта больная птица действительно может и хочет взмахнуть левым крылом, печать подлезает под усталые крылья этот хромой курицы, подгрызает их, и птица снова падает в болтовню, ложь и моральное разложение. Правое же крыло связано капиталом и множеством будапештских скандальных, необычайно темных связей, так что нет никаких надежд на его движение для свободного полета. Печать сеет апатию, пессимизм и рисует все в самых мрачных тонах; распространение пессимизма и нигилизма ведется по строгому, заранее утвержденному плану. Это печать господина Шефа, который анонимно дергает и направляет все невидимые нити нашей народной борьбы против Вены и Будапешта. Между тем он принципиально не участвует открыто ни в каком начинании — все делают «его» люди, а в нашей общественной жизни почти нет человека, который не был бы «его» человеком, которого он не купил бы вместе с убеждениями и всеми потрохами. «Его» люди покупают фабрики, скупают завязшие в долгах поместья в Славонии, приобретают виллы и дворцы, сидят в банковских правлениях, советах и дирекциях и имеют надежные связи со всеми верхами и кликами нашего города. Этих «его» людей приглашают на ужины к самому его высокопреосвященству господину архиепископу, и многие толстые каноники, что астматически колышутся в лиловых рясах с дорогими бриллиантовыми наперсными крестами, приходят время от времени к господину Шефу за указаниями. Каптол находится с господином Шефом в самой тесной связи, так как Каптол веками уже тесно связан со всеми шефами. Сам Шеф очень редко где-нибудь бывает, он держится в тени, за кулисами. Есть два-три дворянских семейства Верхнего города, куда он заходит на черный кофе или поиграть в карты (и то очень редко); собственно говоря, неизвестно, почему он там бывает, так как эти семьи совсем обанкротились и потеряли финансовый престиж; да и знатность их сомнительна — дворянство их куплено в девяносто восьмом году. Господин Шеф фигурирует как покровитель наших художественных выставок и охотно играет дешевую роль мецената, поддерживая жиденьким кофе пьяную и голодную богему. Во время открытия одной из таких жалких выставок (а какая наша выставка не жалкая?) Кралевич и встретился впервые с господином Шефом лицом к лицу. Кралевич пришел как репортер «Хорватского слова». Между похоронными пальмами и кактусами, среди множества разгоряченных лиц Шеф выглядел зеленым, как незрелый лимон. Кралевичу в этот момент показалось, что за очками Шефа нет глаз, что там пустота; его золотые коронки, шуба и неправдоподобно тихий голос — все это подкрепляло убеждение Кралевича, что здесь дело не в живом человеке, а в какой-то очень запутанной мистификации.
