Смотрит Кралевич на бегущую Улицу, взгляд его притягивает контора похоронного бюро, и он думает:
— Вот так идет вечная похоронная процессия. Идет уже миллиард лет, пять миллиардов лет, миллиард миллиардов, она движется так неизмеримо долго, что я и выразить не могу простыми человеческими цифрами нашей земной математики. Идут похоронные процессии целую вечность и будут идти вечно. Течет, льется, катится смертная материя, а «Первое хорватское похоронное бюро» стоит мрачное и неподвижное. Оно — устойчивое явление в жизни! Единственное, что незыблемо в нашем городе! Мясники с подводами, нагруженными окровавленными тушами, монахини с четками, голодные духовники, благородные дамы и офицеры в шубах, со знаками военных отличий, из которых каждое знаменует по меньшей мере одно убийство с грабежом, забрызганные кровью уланки, и венгерки, и шпоры этих геройских господ, и поцелуи — все это существует только для того, чтобы «Первое хорватское похоронное бюро» могло иметь прибыль. Чем бы жило похоронное бюро, если бы не было Улицы? Оно — конечная цель, которой подчинены Улица, целый город и вся Земля. Все люди, которые так близоруко и беспечно спешат сейчас куда-то, уверенные, что идут к своей цели, станут клиентами похоронного бюро. Все преклонят головы перед господствующим тарифом мирового рынка, тарифом на последние товары, нужные смерти. Все без исключения пройдут через траурный парадный вход похоронного бюро, все будет вписаны в большие похоронные реестры, реестры, которые человечество ведет еще со времен древнего Египта. Все подойдут к этому проклятому кривому горбуну, продиктуют свое жалкое, потерявшее значение имя, занятие, год рождения и станут его клиентами.
Всматривается Кралевич в движение уличной толпы, и странная вещь происходит с ним (при упорном и продолжительном созерцании она случается с ним в последнее время все чаще и чаще): наблюдая жизнь, он видит, как она бурлит и течет, и чувствует, как эта жизненная материя, пройдя через определенную точку, теряется и исчезает.
Так набухают кольца древесины дуба и бука, бурно развиваются и растут под корой, достигают предела своего развития, и обессилевшее дерево погибает. Так женщина беременеет в экстазе и родит, так наестся человек и выбросит из себя гниль, так поднимется звезда и упадет. Да! Это удел всех бесплодных земных усилий, процесс, который оканчивается так плачевно. Это процесс вечного движения и исчезновения, пестрый круговорот безумно однообразных вариаций между рождением и смертью. Существует, однако, принцип, который никогда не исчезает, он остается незыблемым во все времена — печальный, загадочный и вечный принцип, связанный с похоронным бюро! Вот он! Там, через дорогу!
И с Кралевичем происходит необычайно странная вещь: промежутки времени уплотняются, длительность всего происходящего становится предельно сжатой, и он видит воображаемое ясно и образно, как реальность. Остановится вдруг перед похоронным бюро какой-нибудь из экипажей, обгоняющих один другого на улице, и чувствует Кралевич, что подъехал он как раз в положенное время. Выйдет из кареты элегантная дама в шелку и мехах, заторопится в контору и улыбнется горбатому делопроизводителю с болезненной изысканностью. Восковая безразличная маска на его лице холодна и неподвижна; он привычно внимательно записывает диктуемое в рубрики крупным и разборчивым почерком.
— Дворянка Жозефина Нарваи де Алсо Глоговец, рожденная в Вараждине в 1865 году, — записывает делопроизводитель в похоронном реестре, и, как только запишет все данные голубых кровей покойницы, которую надлежит хоронить по первому разряду, дама расплывется и исчезнет. Входит другой клиент, вежливо кланяясь таинственному горбуну. Это австрийский кавалерист со шпорами и тяжелым палашом; он заученно, по-офицерски улыбается, глуповато косясь сквозь свой монокль на необычную обстановку похоронной конторы. Вслед за мертвым офицером-конником ковыляет одноногий инвалид с протезом или печальным и безнадежным голосом плачется почерневшая, изголодавшаяся солдатская вдова. Порой контора так наполняется клиентами, что они толпятся перед горбуном и даже на улице перед конторой, словно здесь выдают керосин или муку. А никакого керосина не выдают, здесь лишь регистрируют покойников! Смотрит Кралевич, смотрит и начинает разговаривать сам с собой.
— Черт возьми, — говорит он, глядя на давку перед похоронным бюро, — люди сами виноваты! Почему не подумают об этом простом и с человеческой точки зрения вполне логичном, хотя, по сути, несомненно, криминальном обстоятельстве: что значит стать клиентом похоронного бюро? Поразмыслив, ей-богу, не толкались бы так легкомысленно возле этой проклятой фирмы, чтобы поскорее дождаться очереди! Не воевали бы, не голодали и не страдали! Да виноваты ли они в том, что не задумываются о похоронном бюро? Какой смысл в том, что я уже давно наблюдаю за этим учреждением и много размышляю о нем?
