Девушки по всем деревням, городкам и городам пекут к празднику пышные калачи и украшают их лентами и бумажными цветами, засахаренными фруктами и орехами. А их кавалеры приходят в дом, чтобы тот калач разрезать. Еще вспоминал он, как в ту пору ходят в деревнях ребятишки с порожним кувшином, затянутым пузырем. Натянув конский волос, они извлекают из этого инструмента гудящие звуки и под такой аккомпанемент поют своими чистыми звонкими голосами о деве Марии и младенце, о трех волхвах, что «увидали над Вифлеемом яркую звезду, и на конях в путь пустились, и младенцу поклонились, иудейскому царю…».
А теперь Иржик и сам состоял при короле с королевою, да только вот радости не было у него на сердце, не то что у тех волхвов. Все словно сговорились лишить его покоя. Королевская чета взяла в пражский Град для придворной службы восемь юношей, ведших свей род еще с гуситских времен. Но случилось так, что во время первого же обеда один из них опрокинул королеве на колени кубок с красным вином, другой так испугался обезьянки Жака, что уронил на пол блюдо с фазаном, а третий растянулся на ковре, споткнувшись о ногу леди Эпсли. Правда, короля с королевой все это только позабавило, но Иржик, который был среди пажей главным, очень переживал за плачущих от стыда недорослей.
Жены пражских горожан, оскорбившиеся проделкой Жака, который испоганил их пироги, тем не менее вторично испросили через пана Вацлава Вилима из Роупова аудиенцию и вручили королеве такой дар, который, как они были убеждены, поганый зверь осквернить не сможет. Они толпой устремились в Зеленую комнату, натопленную можжевеловыми ветками, и преподнесли королеве колыбельку из слоновой кости и эбенового дерева, украшенную драгоценностями и устланную шелковыми подушечками. И еще присовокупили к ней приданое для младенца из тончайшего полотна, чепчики и одеяльца с кружевами, какие некогда, еще во времена Рудольфа II, предлагал покупателям в Праге один купец из Камбре. Королева захлопала в ладоши и поблагодарила за подарки по-чешски, произнеся фразу, которую помог ей заучить Иржик. Потом пожала всем правую руку, зная уже, что таков здешний обычай.
Горожанки покидали Град довольные королевским угощением — легким вином и сладостями. Но, прощаясь, все же заключили про себя:
— Видали англичанку! Дорогой-то подарок ценит, а простое сердце не разумеет!
Так что для Иржика был омрачен и сочельник.
В середине декабря выпало много снега и мороз разукрасил окна Града хрустальными цветами. Королева рассказывала Иржику о своем друге, известном путешественнике сэре Томасе, и отравлялась у попугая мистера Грина, не грустно ли ему оттого, что ледяные кущи на окнах не зеленого цвета. Попугай да и сама королева заскучали, оттого и Иржик был невесел.
Но самым неприятным было то, что конопатый силезец капеллан Скультетус задумал отслужить рождественскую литургию для короля, королевы и протестантской знати в храме святого Вита, напрочь очищенном от икон, крестов и украшений якобы потому, что нельзя служить разом и богу и идолам. А посему проник Скультетус в ночное время в храм ж приказал нанятым для этой щели ремесленникам не только снять древние образа и распятия, но и выломать из алтаря украшения и раки со святыми мощами. При этом злодеянии вроде бы даже присутствовали и чешские паны, сторонники кальвинистской веры, и старший среди них пан Вацлав Будовец из Будова, человек достойный и мудрый, но в делах веры неумолимый. Перечить Скультетусу осмелился лишь один Генрих Матес Турн{47}, генерал королевских войск, ибо по его разумению поступок сей вызвать мог великий гнев всего народа на королевскую чету — поелику не подобает столь поспешно вырывать то, что жило в душах людей столетиями. Но Скультетус, которому до чувств чешского народа не было никакого дела, никого не хотел слушать и в спеси своей доходил до богохульства. Вот так за несколько часов храм святого Вита оказался оголенным. Будь у неистового проповедника больше времени, он приказал бы, верно, сокрушить ангелочков и кресты, сбить лепные розаны, а заодно и всех химер, украшавших водостоки на наружных стенах храма. Мало того! Ночью с моста исчез крест с фигурой распятого Спасителя. Поползли слухи, мол, сделано было то по велению англичанки, которая не пожелала видеть «голого цирюльника, прибитого к двум доскам».
Иржик спросил у королевы, так ли это. Она ответила, что ее не пугает вид нагого тела. Не мешал ей и Распятый на мосту, где она вообще редко появляется, поскольку у нее нет надобности ездить на другую сторону реки. Приказания снимать крест она не давала.
— Скультетус — человек усердный, — заметила она, — и хотел бы и в Праге завести гейдельбергские порядки.
— Гнев, однако, обращен против вас, ваше величество!
— Трудно быть в Чехии королевой, — со вздохом произнесла леди Бесси и улыбнулась. — Куда убрали образа из храма?
— В подвал и в другие храмы.
— А крест с моста куда подевался?
— Говорят, он уплыл по воде…
— Вот так и все уплывет, милый мой Ячменек…
