Допив кубки, гости отправились в отведенные им покои.
За столом остались разгулявшийся Фридрих и толстоносый, с налитым багровой краской лицом, шумливый Генрих Матес, голос которого воскрешал в памяти трубные звуки вступающих фанфар. Так было и на сей раз:
— Этим легко говорить! Чего им стоит отойти в трансильванские леса, а то и вообще податься к турецкому султану! Нам бы тоже не мешало вести баталии подальше от своих рубежей, не то неприятель полезет сюда со всех сторон, оглянуться не успеешь — а он уже в Праге! Бетлену нужны от нас деньги, а у нас своим солдатам жалованье не плачено, как бы они, того и гляди, сами себя на довольствие не поставили разбойным делом. Пора бы уж милостивому государю, тестю вашему лондонскому, перестать раздумывать, стоит ли нам помогать, да и королю датскому и шведу тоже не худо бы о нас вспомнить. И нидерландцы, те, что съехались сейчас в Гаагу на свою ассамблею, могли бы позаботиться об укреплении святой веры в чешских землях.
Фридрих молчал. Он думал о своем: господа желают иметь либертатем[8], но платить за нее не расположены. Так вот, он, Фридрих, тоже не собирается свои бриллианты ради такого дела закладывать.
Выпив кубки до дна, они встали. Догорали свечи. Иржик подошел к дверям, чтобы распахнуть их перед королем. Но тот вдруг направился к окну. Рождественская Прага, сама похожая на евангельский Вифлеем, лежала в звездном объятии небес.
— Я хочу покоя, — вымолвил двадцатитрехлетний король.
— Простите, государь, — возразил пятидесятилетний Турн, — но война только начинается.
— Принимать роды пригласим доктора Яна Есениуса{54}, — продолжал Фридрих.
Он отошел от окна и нетвердой походкой направился к дверям. Турн двинулся следом. Фридрих вышел, но Турн задержался. В горле у него захрипело. Он взял Иржика за плечо и подвел к столу:
— Как тебя величают?
— Иржи из Хропыни.
— Я слышал и по-другому тоже…
— Ячменек…
Граф Матес засмеялся.
— Герштель, стало быть. Давай-ка, Ячменек, выпьем. Ну, хоть за процветание турецкой веры, что ли. Какая разница? Поедешь со мной на войну, а, Ячменек? Молодцы вроде тебя, это как раз то, что мне подходит. В таких, как вы, еще жива вера, а про сундуки с червонцами вы не думаете. Ненавижу золото, Ячменек! И ныне и во веки веков! Не будь я немцем, вышел бы из меня Жижка! Вооружил бы рыбаков и смолокуров, да и прочую деревенскую голытьбу. И сказал бы им: «Мы идем сражаться за истинную веру господню, как некогда наши деды!» Уж они бы жалованья не потребовали! Дрались бы как черти! Чему ты удивляешься, а, Ячменек? Налей-ка мне еще вина, ганацкая твоя душа!
Граф Матес поднял кубок. Они выпили и улыбнулись друг другу.
— Все равно победа за нами, Ячменек!
И граф Матес утер щетинистый подбородок.
На рождество Христово доктор Абрахам Скультетус причащал короля, королеву и всех придворных у круглого стола в разграбленном храме святого Вита. Пришедшие посмотреть на этот обряд уходили с тяжелым чувством. Даже лютеране упрекали нового государя, который вздумал заводить иноземные нравы:
— Где это видано, чтобы король усаживался за простой стол и причащался тела господня, преломляя ржаной хлеб! А после отправлялся домой к трапезе и потреблял пиво и вино на первый и на второй день праздников без всяких последующих песнопений, коляд и колокольного звона!
Еще ходили слухи, будто король сожалеет об исчезновении распятия с Каменного моста, расследует, кем оно было снято, и якобы намеревается водрузить его обратно. Однако ни на рождественские праздники, ни позже этого не произошло, и люди, проходя по мосту, снимали шапки перед пустым местом.
В Праге также стало известно, что в праздник святого Стефана-первомученика случился в замке большой переполох. Виною тому был пфальцский канцлер Людвиг Камерариус{55}, который вдруг выдумал, что роды у королевы должны приниматься на бурбонский манер, в присутствии главных сановников всех земель королевства, дабы удостоверено было рождение истинного королевского отпрыска, хотя при самом пфальцском дворе в Гейдельберге такого обычая не придерживались. Камерариус, однако, утверждал, что рождение дитяти пфальцграфа и потомка королей — суть события ранга совершенно различного. Посему, дескать, и следует ввести подобные строгости по парижскому образцу.
