Но гнев пражан не уплыл по влтавской воде и не охладился как покрывшая ее ледяная корка. Не занесло его и снегом, укрывшим город и Град, Поговаривали о разграблении храма, слухи о том разнеслись по Праге, дошли до Вены и Мадрида. По этому поводу распевались даже оскорбительные куплеты. И двух месяцев не прошло со дня торжественной встречи и еще более торжественной коронации, а пражане уже не обращали взора к Граду с радостной мыслью, что там — престол нового короля. Народ потерял к молодому Фридриху всякий интерес.
— Cucullus non facit monachum, — говорил какой-то школяр каролинской коллегии{48}, — et corona non facit regem! (Не клобук делает монаха, и не корона делает короля!) Что одно «Ф», что другое — Фердинандус ли, Фридерикус ли, — хрен редьки не слаще!
На рыночной площади школяру хлопали, а слова его разносили по всем трем городам пражским.
Про королеву начали болтать в трактирах, что по ночам, сев на ирландскую суку, ездит она по надворьям замка. Еще шушукались, будто привезенная из Англии обезьяна — ее любовник. Так что, мол, вернулись в Град времена разврата. Рудольф II, тот просто насиловал служанок и скотниц в дворцовых конюшнях под брюхами кобыл на мокрой соломе. Так то была по крайности мужская забава. А англичанке за такие ее дела прямая дорога на костер. И рыжего вонючку Абрахама Шульца пора заодно с ней изжарить, поди ж ты, сам дозволяет английским фрейлинам ходить с титьками наружу и отплясывать гальярду, задирая юбки выше пупка, а образа девы Марии из храма выкидывает! Короля называют черноглазым Адонисом, так ведь этого самого Адониса-то, дружка Венерина, растерзал все ж таки дикий вепрь. А королева-англичанка опять же никакая не Венера, а как есть сущая ведьма. А видно то, когда она разденется. Цирюльники из замка божатся, что у нее на всем теле родинки не найдешь, а уж это — самая верная примета. Сатана ведь любит кожу без единого пятнышка, потому как больно лакомый он!
В Новом Месте, в трактире «У пруда» толковали, будто отныне беднякам совсем худо придется. У этих кальвинистов, мол, милость божья — деньги, а богачи для них что богоизбранники:
— Яна Жижку{49} бы на них да монаха Желивского{50}! И из окон всех повыбрасывать! Тут недавно одни паны других в окна кидали{51}, правда, те все норовили упасть на мягкое. Мы бы ловчее их пристроили — прямо на копья!
Отголоски тех речей из занесенной снегом Праги доносились и до челядинских в Граде. Иржик про то королеве не сказывал. Но на первый же день рождества, ближе к обеду, сказал, что недоумевает народ, почему это король с королевой провели сочельник не в тишине и смирении, а пригласили к ужину прибывшее из Кошиц от Габриэля Бетлена новое посольство, с которым съели, по немецкому обычаю, невпроворот свинины, а по английскому — индюка, да еще пять жбанов вина выпили, что уж вовсе не пристало в такой святой вечер.
Леди Бесси только усмехнулась, а потом сказала:
— Я рада, когда Фредерик бывает весел. Не может же он вечно пребывать в меланхолии, подобно венецианскому купцу{52}!
Но Иржик-то знал, что в сочельник король вовсе не был в меланхолии.
Когда после девяти часов королева с фрейлинами отправились в свои спальни, что тоже было против обычая, ведь в такую ночь люди бодрствуют и даже выходят из дома к полночному богослужению, — король с обоими послами и с графом Турном, покинувшим по случаю праздника войско, принялись попивать то вино, то пиво. Дошло даже до шуток по поводу беременности королевы.
— Ее величество скрывает свое положение весьма искусно, — говорил Ладислав Борнемиса, старший из трансильванских послов, — однако наметанный глаз обмануть трудно.
— Что и говорить, — отвечал король, — с первенцем было и того хуже. Она так долго тянула с признанием, что английская повитуха, которую послал из Лондона тесть Яков, опоздала и приехала со своими десятью помощницами в Гейдельберг, когда нашему Хайни было уже семь дней. За три дня до родов Бесси ответила господину де Сен-Катрин, который по просьбе французской королевы приехал навестить ее: «Если у вас в Париже полагают, что я в тягости, то и мне придется в это поверить!»
Гости смеялись и возглашали здравицы в честь будущего королевского отпрыска, который, по словам младшего пана Борнемисы, Павла, был коронован уже в материнском чреве.
Все так развеселились, что, когда в полночь в Меншем Месте и с противоположного берега реки зазвонили в колокола, а на горе святого Вавржинца грохнул залп из мортир, они даже не подошли к окну, хотя Иржик, который прислуживал им за столом, торжественно провозгласил по древнему обычаю:
— Родился Иисус Христос!
Король просто не расслышал тех праведных слов и поднял кубок за здравие князя Габриэля Бетлена. Оба Борнемисы встали и по-мадьярски провозгласили славу своему государю. Глаза их при этом странно блестели: они ведь прекрасно знали и про другое посольство князя во главе с графом Форгачем{53}, которое направилось к Фердинанду для ведения в императорском дворце переговоров касательно перемирия и, само собой, денег.
