— Ты любишь меня? — смиренно спросил он и попытался ее поцеловать.
Она отклонила лицо.
— Я не могу любить. Разве ты это не понял?
И приказала идти в трех шагах сзади.
У ворот заповедного леса они сели на коней и двинулись по дороге к виноградникам.
С часовни на крепостном валу, из которой Рудольф II по просьбе Тихо Браге{73} хотел изгнать капуцинов, ибо те вечным трезвоном мешали астрономам предаваться размышлениям, раздался бой колокола, возвещавший полдень. Никто не остановился поглазеть на августейшую всадницу, и никто не обнажил перед ней головы. На Погоржельце она пустила коня в галоп и уже ни разу не обернулась. Вскоре они доскакали до ворот Града.
На дворе подметали пыль. Во втором этаже служанки мыли окна. Гвардейцы протрубили приветствие. Затрещал и смолк барабан. Конюший повел коней в Рудольфовы конюшни. Из ворот Маттиаса навстречу им вышел сгорбленный астролог Симонетти и церемонно помахал остроконечным колпаком. Со стороны совсем обветшавшего Прашного моста доносились крики павлинов.
Все было как обычно. Как вчера. Как сегодня утром.
Но для Иржика мир стал другим.
Через день возвратился из славного похода король Фридрих. Королева протянула ему руку для поцелуя.
— Дети здоровы, Бесси? — был его первый вопрос. — Какие вести из Гейдельберга?
— Бабушка Юлиана пишет, что Карл Людовик и Елизавета растут как на дрожжах. Елизавета уже знает «Отче наш».
— Ты не скучала?
— Твои письма развлекали меня.
Она говорила беззаботно, и слова с ее уст будто уносил весенний ветер:
— Тебя повсюду так торжественно встречали!
— Я не расставался с твоим бриллиантом, носил его на груди. Мне завидовали. По всему пути были устроены триумфальные арки. Я привез тебе почитать речь, которой во Вроцлаве меня приветствовал славный Мартин Опиц{74}. В этом городе я каждый вечер танцевал куранту. Но тебе, наверное, было грустно.
— У нас давали представление английские комедианты. Иди взгляни на Рупрехта! — сказала королева и повела Фридриха в опочивальню.
Иржик, поникнув головой, удалился. У себя в покоях он раскрыл Библию: «Иосиф же отведен был в Египет; и купил его… Египтянин Потифар, царедворец фараонов, начальник телохранителей… И жил Иосиф в доме господина своего, Египтянина. И снискал Иосиф благоволение в очах его и служил ему… Иосиф же был красив станом и красив лицом. И обратила взоры на Иосифа жена господина его, и сказала: спи со мною… Когда так она ежедневно говорила Иосифу, а он не слушался ее, чтобы спать с нею и быть с нею, случилось в один день, что он вошел в дом делать дело свое, а никого из домашних тут в доме не было; она схватила его за одежду его и сказала: ложись со мной. Но он, оставив одежду свою в руках ее, побежал и выбежал вон…»
А вот он, Иржик, не побежал. Не побежал, потому что любит ее. Любит, и нет такого закона, который бы запретил ему любить. Любовь эта греховна, порочна, но нет ему от нее спасения. Он будет любить ее, пусть даже безответно, — она ведь любить не умеет. И коли так — он не пойдет и не признается Фридриху в своем грехе, ибо нет у Фридриха на нее прав бо́льших, чем у него.
«Он всего лишь король, были ее слова, я никого не люблю».
Но в нем, в Иржике, она зажгла любовь, потому что может ее только давать, брать же — не может.
Когда-то, еще в Хропыни, весенними вечерами он подкрадывался с другими мальчишками к зарослям кустарника под стенами замка. Пищали разбуженные ото сна птицы, среди сухих ветвей возились ласочки, и слышен был тихий смех и шепот. Случалось школярам и спугнуть воркующую молодую парочку. Но Иржик представить не мог, что сама королева способна вот так, как простая дворовая девка, лечь в лесу. Стало быть, она все же любит его, коли пошла на такое!
Потому и не побежал он, как Иосиф. И библейская фраза «Ложись со мной!» не оскорбила его слух, а прозвучала небесной арфой. И то, что она отдавала, не требуя ничего взамен, достойно жалости, благодарности и безмерной любви. Так рассудил Иржик и закрыл Библию.
