И, отвернувшись, подошла к окну.
В соседнем покое Хайни высоким детским голоском пел псалом. Симонетти с поклонами удалялся, обвив золотую цепь вокруг запястья наподобие четок.
Королева обернулась к Иржику, посмотрела на него с прежней улыбкой и сказала весело:
— Он думает, будто я не знаю, что у меня родится мальчуган, но не черноволосый.
Кровь бросилась к лицу Иржи. Ноги подкосились. Он хотел упасть на колени и поцеловать хотя бы край ее мантии. Но лицо королевы вдруг опять стало суровым. Она повернулась и вышла к Хайни.
И понял Иржик, что он для нее значит не более, чем попугай в клетке, кресло в углу, картина на стене, сверкающий на гранях радужными красками хрустальный бокал на столе.
В конце того же месяца марта года 1620 в храме святого Вита крестили трехмесячного принца Рупрехта.
Фанфары огласили прибытие королевской четы. Ребенка несла на руках супруга бургграфа, пани Беркова из Дубы, степенная, смущенная и раскрасневшаяся, в широких юбках, раскачивающихся на крутых бедрах. За ней — ментик внакидку, высокая медвежья шапка на бритой голове — шагал пан Имре Турзо{76}, представляя крестного отца, трансильванского князя Бетлена, которому не так давно мадьярские сословия воздали королевские почести.
Перед массивным алтарем пан Турзо взял дитя из рук пани Берковой и торжественно произнес имя Рупрехт. Чешские сановники, до последней минуты уповавшие, что рожденный в пражском Граде принц будет Пршемыслом, поникли головами.
Доктор Скультетус, еще более бледный, чем во время своего торжественного паломничества по Силезии, окропил голову принца водой из серебряного сосуда, произнеся при этом по-латыни:
— Нарекаю тебя Рупрехтом!
Ребенок не заплакал.
Королева шепнула леди Эпсли:
— Меня оговаривали за то, что я не плакала, когда сходила после венчания с алтаря. Теперь будут шипеть, что мои дети не плачут при крещении.
Пан Вилим из Роупова досадливо оглянулся на королеву. Зачем она портит и без того не слишком торжественный обряд? Однако он утешился тем, что на этот раз Скультетус обошелся без своего немецкого.
«Это мудро. Ни по-чешски, ни по-немецки, а по-латыни».
И пригладил свою бородку.
Пан Турзо, мгновенье подержав крестника, передал его другим кумовьям, панам земель чешских, моравских, силезских и лужицких, которые в блестящих латах и при мечах, но без шлемов обступили алтарь. Те в свою очередь передали дитя чешским, моравским, силезским и лужицким дамам, которые покачивали младенца, разглядывая его смуглое, утопающее в кружевах личико, и приговаривали:
— Благослови тебя, господи!
Довольно долго ребенок переходил из рук в руки. И пражские горожанки в высоких чепцах, наблюдавшие за обрядом из-за ограждающего красного каната, тоже протянули к нему руки. Им передали младенца, и они стали нянчить принца с материнскими улыбками, шепотом благословляя. В конце концов ребенок заплакал. Тогда паж королевы взял его и передал крестной матери, пани Берковой.
Все были умиротворены. На хорах запели:
«И, крестившись, Иисус сразу вышел из воды; и се отверзлись ему небеса, и увидел Иоанн духа божьего, который сходил, как голубь, и ниспускался на него. И се, глас с небес глаголющий: «Сей есть сын мой возлюбленный, в котором мое благоволение».
Убежденный, что слова Писания относились к его сыну, Рупрехту, получившему императорское имя, гордо выходил из храма Фридрих со своей венценосной супругой. Снова приветственно зазвучали фанфары. Солнце заливало светом собравшийся на дворе люд. Звонили колокола.
У ворот дворца вручал пан Турзо княжеские дары крестного отца Габриэля Бетлена. Королю — драгоценный камень и белого арабского скакуна под красным седлом и шитой жемчугами попоной, королеве — восточные шелка цвета радуги, а крестнику — украшенный сапфирами меч. Чешские, моравские и силезские сословия передали королю вышитые золотой нитью шкатулки, в которых хранились долговые расписки на двадцать четыре тысячи и два раза по восемнадцать тысяч талеров, подлежащие платежу в течение года, в то время как лужицкие сословия поднесли королю блюдо, наполненное золотыми флоринами на сумму в десять тысяч талеров. Дары эти выражали самое насущное чаяние чешских земель. Никто не хотел развязать мошну. Но не было ничего нужнее для ведения войны, подступавшей со всех сторон, чем деньги.
О деньгах для своего господина, князя Габора Бетлена, говорил с королем Фридрихом пан Турзо, о деньгах спорил сейм, созванный в те дни в Праге, денег просил с полей сражений в Нижней Австрии фельдмаршал Турн, а из Южной Чехии — граф Мансфельд, которому надоело воевать лишь ради вящей славы господней. О деньгах писала в Лондон своему скуповатому отцу королева, и о займе в пользу Протестантской унии для защиты Пфальца просил у дядюшки Кристиана в Копенгагене{77} король Яков. Родники золота, впрочем, увы, нигде не забили.
