Несмотря ни на что, король приказал возвести в лесочке на берегу Влтавы новый деревянный павильон, где семь часов подряд пировали паны, дворяне и послы городов в честь новокрещенного принца, а потом еще долго до самой ночи при свете факелов не прекращались танцы перед шелковым шатром. Пригласили весь сейм с супругами и дочерьми. Танцевал и король.
Королева, однако, осталась сидеть в высоком кресле. Гости подходили по одному и, кланяясь, отвечали на ее вопросы. Переводил пан Вилим из Роупова. Только раз попросила она Иржика объяснить Катержине, жене писаря Старого Места Микулаша, что такое жаворонок. Пан Вилим не сумел вспомнить, как называется птичка ни по-французски, ни по-латыни, ни по-чешски. Он с раннего детства так был увлечен земными хлопотами, что ни разу не удосужился поднять взгляд к небу. Когда Иржик перевел на чешский французскую фразу королевы о жаворонках, которых она научилась любить только в Чехии, пани Катержина хлопнула себя по лбу:
— Ну, конечно, это та самая милая птаха в нашем небе, что поет на сретение. А я-то, глупая, думала, что пани королева смотрит только на попугаев и слушает одних соловьев!
В тот торжественный день королева опять вызвала всеобщую симпатию.
Сейм продолжил заседания, но денег раздобыть не сумел. Все разъехались, но заботы остались. Полки в Австрии возле Писека и на Золотой тропе роптали, угрожая перебежать к императорским или того паче к лигистам, которым платят испанским золотом из заморских стран. А сами тем временем промышляли разбоем по деревням, разжигая лагерные костры соломой с крыш. Наемные солдаты были хуже волков. Счастье еще, что королевских крестьян на Шумаве не пришлось долго уговаривать, и они валили вековые деревья, устраивая засеки против Максимилиана, собирающегося вторгнуться в Чехию с двух направлений — из Австрии и от Баварского Брода. Хоть кто-то пытался задержать нашествие врага.
Но пока что нагрянула в Чехию лишь весна, да такая прекрасная, какой давно не видывали.
В апреле, когда на далекой Гане святой Георгий красную весну начинает, в поле выходит, землю отмыкает, расцвел и осыпался цвет с груш и черешен, — значит, быть урожаю. Прага была прелестнее всех Ричмондов и Гейдельбергов, а Влтава серебрилась сильнее Исиса в Оксфорде, Рейна у Вормса и Неккара у подножия пфальцского парка в Гейдельберге. Пражский Град утопал в белом облаке цветов, цвели сады под Страговом, украсилась гора святого Вавржинца, Летненское поле и склоны Опиша. Окуталось розовой дымкой Еврейское кладбище по ту сторону реки и Виткова гора за крепостными стенами. За цветущими деревьями скрылись развалины Вышеграда. Готовились расцвести светло-зеленые виноградники в Коширжах, на Смихове и на косогоре близ кутногорского тракта. Потом сразу вдруг распустились яблони, буки, орешник, а после них раньше обычного — и липы.
Иржику хотелось в свой праздник поставить под окна тайной возлюбленной зеленый «май»{78}, красиво украшенный, с множеством лент и венком на верхушке, но он не смог, не посмел. А может, она вовсе и не была его милой и все, что случилось, только сон.
Прошла пасха, за ней — троица, но Прага их словно не заметила.
Не слышно было звуков органа, не пели песни, а храм святого Вита стоял больше на запоре и охранялся гвардией, видать — чтоб не разворовали сокровищницу и не унесли корону святого Вацлава.
Зато король Фридрих приказал устроить во Владиславской зале пышный турнир на старинный манер. Народ только диву давался, откуда это извлекали чешские паны древние доспехи, дротики и щиты и откуда взялись эти здоровенные мерины, на которых красовались они друг перед другом. Призом была кружевная перчатка королевы, и выиграл ее, к великому неудовольствию пражан, англичанин сэр Ньюмен, который еще недавно служил в Австрии императору Фердинанду и лишь месяц как появился при пражском дворе, рассудив, что не смеет сражаться против дочери своего государя. И маленький принц Фридрих Генрих, приветствуемый рукоплесканиями собравшихся, тоже выехал в залу на маленьком пони. На нем были детские латы и шлем, увенчанный черным страусовым пером. Молодой Мизерони отыскал эти доспехи в кунсткамере короля Рудольфа. Они принадлежали прежде юному тирану Малатесте из Римини. Король, глядя на сына, прослезился и впал в меланхолию.
А дабы его величество из этой меланхолии вывести, решили сословия, собравшиеся на сейм, по совету пана Берки из Дубы избрать принца Фридриха Генриха чешским престолонаследником. Многие, правда, желали отдать предпочтение рожденному в Праге Рупрехту. Пан Вилим из Роупова, однако, со всем красноречием отстаивал выбор королевского первенца:
— Как все мы смогли убедиться на турнире, исполнен он рыцарских доблестей, ловок на охоте, прилежен в учении, говорит по-латински, по-английски и по-немецки, а недавно в присутствии чешских сановников произнес по-чешски с правильным выговором: «Богобоязненность — есть начало мудрости».
