Я дожидаюсь на крыльце клуба, когда выйдет Викентий Николаевич. Потом мы идем с ним по широкой, обсаженной молодыми кленами улице поселка. Мы идем и молчим. Мне все время хочется спросить его, какое же впечатление произвел на него мой доклад, что он мне может сказать… Но он расспрашивает меня о вещах, не имеющих никакого отношения к докладу. О том, когда были высажены молодые деревья, кто придумал, чтобы на всех новых, восстановленных домах и зданиях поселка была надпись: «Взорвано немцами в сентябре 1943 года. Отстроено тогда-то». Я машинально отвечаю ему на его вопросы и жду, когда же он приступит к интересующему меня разговору.
Но он не спешил. Когда мы пришли в парткабинет и я зажег свет, он искоса посмотрел на меня и вежливо спросил:
— Вы разрешите мне сделать вам несколько замечаний, которые, может быть, будут вам полезны? Только давайте условимся, — сказал он, смеясь, — никаких обид. Хорошо?
Он взял с подоконника чашку, в которой плавали ночные фиалки. Вдыхая тонкий запах фиалок, Викентий Николаевич вдруг сказал:
— Ближе, друг мой, к жизни и чуточку больше поэзии! Смелей черпайте из гущи жизни…
И сделал такое движение рукой, словно зачерпывал полной пригоршней.
— Покажите мне конспект вашего доклада.
Я не понимал, зачем ему конспект: ведь он же слушал доклад?!
Он стал внимательно читать конспект и вдруг спросил:
— Что это такое?
В конспекте было написано слово «примеры». Еще через несколько страниц он снова наткнулся на то же слово. Я стал объяснять ему, что когда я готовлю общую канву доклада или лекции, то оставляю место для примеров из жизни района. Эти примеры я потом ввожу в доклад.
— Примеры, примеры, — бормотал Викентий Николаевич, возвращая мне конспект лекции. — Должен заметить вам, что примеры эти живут какой-то серенькой жизнью, они органически не вплетены в ткань доклада. Отчего это происходит, как вы думаете? Может быть, оттого, что вы берете, скажем, за образец лекцию о текущем моменте, которую вы получаете из обкома, старательно переписываете ее и излагаете своими словами, пересыпая лекцию примерами из вашей районной жизни?.. Но вы же пропагандист, товарищ Пантелеев! Вы должны быть человеком творческим и в каждую свою лекцию вносить что-то свое — свои мысли, наблюдения, свое чувство жизни. Я знаю, — сказал он после короткого молчания, — это дается не сразу… Но к этому нужно стремиться, стремиться всем — и молодым, и старым пропагандистам.
Я слушал его, и вначале меня охватило какое-то чувство досады и обиды. «Хорошо, — думал я, — говорить вам, Викентий Николаевич… Вы профессор, вы обладаете фундаментальными знаниями, у вас огромная эрудиция. Вы приедете к нам в район, прочтете пять — десять лекций и уедете… А я, дорогой профессор, живу здесь и должен выполнять задания райкома партии по севу, по прополке, по углю — и должен готовиться к своим лекциям и докладам…»
Он вдруг улыбнулся.
— Я приблизительно догадываюсь, о чем вы думаете, — сказал он, беря меня под руку. — Хорошо, мол, ему, столичному гостю, рассуждать и учить меня, ведь к его услугам книги. Вы правы. В отношении книг я действительно богаче вас. Но и вы в чем-то богаче меня. Хотя бы в том, что вы молоды, что вы живете в гуще самой жизни. А это, дорогой товарищ, живая вода… Попробуйте-ка раздвинуть рамки доклада, дерзните взглянуть на жизнь чуть пошире, памятуя, что теория проверяется и обогащается практикой. Памятуя, что «теория, друг мой, сера, вечно зелено дерево жизни»! И я убежден, если слушатели почувствуют в ваших словах биение пульса жизни, то они простят вам многое, даже если вы заикнетесь, потому что услышат в ваших словах живую, страстную мысль. Скажите, вы здорово волновались, когда в первый раз выступали?
Я ответил, что волновался — и даже очень сильно.
— А теперь волнуетесь? — пытливо всматриваясь в меня, спросил Викентий Николаевич.
— Волнуюсь…
— Это очень нужная вещь, — сказал Викентий Николаевич. — Хорошее душевное волнение полезная вещь для пропагандиста.
Сколько раз после отъезда Викентия Николаевича я добрым словом вспоминал его, сколько раз при работе над докладом вспоминал его советы; ближе к жизни и чуточку больше поэзии!
Егоров работал весело. Я не боюсь произнести это слово. Когда я говорю, что Василий Степанович работал весело, то имею в виду не внешнюю сторону, которая, кстати, имеет огромное значение, а совсем другое. Егоров вносил в работу элемент спокойной, веселой уверенности. И еще одну черту его я хочу выделить. Василий Степанович не принадлежал к тому типу людей, которые любят жить тихо и мирно и со всеми ладить. Я вспоминаю заседание бюро, на котором обсуждался вопрос о положении горных работ на шахте «Капитальная». Заседание вел Степан Герасимович Приходько.
