— Что за вопрос? — удивился он. — Разве я не учил тебя, как надо поступать в таких случаях? — Он очень устал и хотел поскорее лечь спать. — Пантелея пошлешь! — сказал он, развязывая шнурки ботинок. — Раз потребовалось, чтобы один из них рискнул головой для общего блага, пускай рискует Пантелей! Потому что Лазар необходим обществу и общество нуждается в нем больше, чем в его брате Пантелее, ведь так? Подумай. — И он стал перечислять, загибая пальцы: — Лазар — директор сельского клуба, парторг, член общинного совета, плановик в сельском кооперативе. И все эти должности он занимает по праву — с работой справляется отлично. О нем очень высокого мнения в околийском комитете, его прочат мне в заместители. Слышал я, на будущих выборах его выдвинут кандидатом в депутаты Народного собрания! Только вот это чудачество — лазание по горам — вроде бы ему не к лицу. Но у кого нет странностей? А что такое Пантелей? Хороший человек, ничего не скажешь, старательный, трудолюбивый, даже табак не курит. Аккуратно платит членские взносы, аккуратно приходит на собрания, но чтобы от него была о с о б е н н а я польза для общества — вряд ли. Он знает только три вещи: трудиться в поле, играть дома в чехарду с сыновьями (троих наплодил, доброго им здоровья!), а в воскресенье — дразнить черта на скалах Седловишта. У него с братом только одно общее в характере — страсть к альпинизму. Но и здесь Лазар впереди. Он председатель общества, ездил в Софию на туристический съезд. А Пантелей всего лишь рядовой член. Даже в правление общества не пожелал войти, хотя, я слышал, в горном спорте ему равных нет, он самый ловкий.
Отец снял ботинки, улегся на топчане и вытянул ноги. Я заметил, что суставы на них распухли — в последнее время у него пошаливало сердце. Он задыхался, иногда кашлял долго и мучительно.
— Оба хорошие, — сказал он осипшим голосом и потер рукой лоб. Не верхней губе у него блеснули капельки пота. — Оба хорошие, — повторил он, — но если непременно надо одного из двух послать на рискованное дело, пошлешь Пантелея. — Он расстегнул ворот, повертел головой, словно что-то его душило, и категорично, как раньше, когда был сильным и здоровым, закончил: — И точка.
Я знал его слишком хорошо, чтобы представить себе, вообразить, что он может иначе думать или что ему вдруг придет фантазия как-то по-другому разрешить этот вопрос, и все же меня удивило, что в его мышлении не было места сентиментальным мотивам, которые так сильно волновали бая Станчо, его сверстника и как-никак товарища, и я испытал глубокое удовлетворение.
Стоя у окна в своей комнате, я смотрел глазами победителя на сверкающие рубины, рассыпанные по черному бархату неба. Мне было весело, хотелось запеть торжественную песню, гимн, прославляющий силу человеческого духа, силу людей, способных подняться над мелким и будничным в жизни, указать путь к великим свершениям.
Я дал Пантелею еще несколько метров бикфордова шнура, чтобы у него с лихвой хватило времени отползти на безопасное расстояние от места взрыва. Я положил ему в сумку молоток, сверло и пакетик гипса. А сам сел под скалой, у самой дыры. Бай Станчо, доктор и милиционер расположились в сторонке. Доктор развернул газету и, видимо, очень заинтересовался длинной передовицей. Милиционер вынул зеркальце из кармана куртки, укрепил между двумя сучками и принялся усердно выдавливать прыщик на щеке. Один бай Станчо ничем не был занят. Лежал, растянувшись на спине, время от времени поворачивая голову, чтобы сердито на меня посмотреть, и все пощипывал усы. Возможно, подыскивал ядовитое словечко, чтобы бросить его мне в лицо, да оно никак не приходило ему в голову.
Солнце припекало. Скала дышала на нас жаром, в воздухе стоял смешанный запах бузины, богородицыной травы и полыни. Я смотрел на часы — секундная стрелка резво бежала по циферблату, минуя черточки, а время еле ползло, еле тащилось за стрелкой.
На пятнадцатой минуте я не выдержал.
— Доктор, — сказал я, — о чем пишут в этой статье?
Доктор вздрогнул и начал искать заглавие. Милиционер забыл про прыщик на щеке, но продолжал упорно смотреть в зеркальце.
— Уф! — сказал бай Станчо и приподнялся, опершись на локоть.
Высоко над нашими головами кружил ястреб. В орешнике тревожно крикнула сойка.
И тут из глубины прохода до меня долетел шум, похожий на вздох, на внезапное дуновение ветра, только тихое, слабое. Потом словно бы пронеслись по мягкой гладкой дороге фаэтоны, запряженные конями, едва касавшимися земли своими копытами. И наконец я услышал стремительно нарастающее клокотание воды.
— Вода! — крикнул я и вскочил на ноги.
Клокочущая, вспененная, она вылетела из-под свода, как река из пасти апокалиптического змея.
— Ура! Ура! — закричал милиционер и подбросил в воздух свое зеркальце; я заметил, как оно сверкнуло на солнце, словно кусочек слюды.
Доктор подполз на коленях к потоку, стал горстями загребать воду и плескать ею себе в лицо.
Сойка снова крикнула где-то поблизости.
