— Ой, славно, ой, хорошо! — волновался бай Станчо. Он залез по щиколотки в воду, впитавшую в себя ужасный ледяной холод подземного царства, и переступал с ноги на ногу. Словно что-то жгло ему снизу пятки. Но вдруг он застыл на месте и уставился на меня: — А где же Пантелей, а? — спросил он меня. — Где этот человек, а? Почему его нету?
Он только повторил вопрос, который я сам себе задавал.
Далее вкратце произошло следующее. Я нырнул под свод, как когда-то, только теперь мускулы мои были крепче, сильнее, я легко осилил поток и миновал опасный проход, не затратив много времени. Очутившись в большой пещере-форуме, я кинулся вперед, держась возле потока, бурлившего в каменном русле.
Там, где свод пещеры резко снижался и начинался второй проход, по которому с трудом можно было ползти, я нашел Пантелея. Он лежал ничком, прижатый к мокрой скале, всего в одной пяди от воды. Он, видимо, успел по проходу доползти до пещеры, и тут-то его настиг взбешенный, вырвавшийся на свободу поток, налетел на него, оторвал от гладкого каменного дна и швырнул на выступ свода. От удара раздробилась плечевая кость его правой руки. Позднее доктор сказал мне, что, когда я нес Пантелея через пещеру, рука висела на одном сухожилии.
Я и теперь не помню, как вытащил его наружу. Я чуть не захлебнулся, и, когда солнце блеснуло мне в лицо, я был, наверное, полумертвец.
И все же я запомнил глаза бая Станчо. Это были не глаза, а два огня, два острия — они хотели сжечь меня, пронзить, уничтожить.
Пантелея отвезли в городскую больницу — ампутировать руку.
А вечером молодежь устроила большое гулянье на открытом воздухе в мою честь. Были танцы, праздничные хороводы, парни разожгли большие костры, играли два духовых оркестра.
Все село ликовало, стар и млад, потому что Марина лужа опять потекла по своему руслу. Посевы не останутся без поливки, фруктовые деревья — без воды, дыни и овощи — без сладкого живительного сока. Это было чудесно, и люди веселились — никто не спешил идти спать в ту ночь.
Я танцевал с девушками и плясал хоро с молодайками, провозглашал здравицы, выпил много вина. А про те глаза вспомнил только раз или два. И то не помню почему. «В конце концов, — думал я, — важны большие дела, большие победы, а если начнешь ковыряться в мелочах, ничего не достигнешь».
Над миром простерла умиротворяющую длань мудрейшая и прекраснейшая из богинь. Она пробуждается после полуночи, когда небесный Скорпион уже спустился за немую стену джунглей, а в гладкой и темной поверхности божественного Нигера отражаются огненные очи царя зверей. Наевшийся досыта горячего мяса, с окровавленными губами и дымящейся пастью царь с шумом утоляет жажду, поглощая одним духом столько воды, сколько ее вмещается в дюжине самых больших тыквенных сосудов Саны. А потом, довольный собою и жизнью, он шествует в свои покои в густых зарослях, медленно, с достоинством, как подобает сытому царю. И тогда появляется Тишина, мудрейшая и прекраснейшая из богинь. Никто не знает точно, откуда она появляется — из темных вымоин под берегами Нигера, или из джунглей, или же спускается с высот Млечного Пути — да и какое это имеет значение!
Я чувствую ее руку на своем лбу и закрываю глаза.
Все притихло, все спит: ибисы и марабу, обезьяны и пантеры, гиены и степные шакалы, листва над моей головой, кактусы, пальмы — весь мир. Нет огней, танцев, тамтамов и страусовых перьев. Есть только тишина, дно божественного Нигера, подводные камни у его берегов, оплетенные корнями гигантских макаранг. Их ветви подпирают небо, Млечный Путь, а рои звезд — это цветы: орхидеи и бромелии, бутоны цветущих лиан и кустарников, которые вот-вот лопнут и раскроются.
Тишина — мудрейшая и прекраснейшая из богинь. Но даже ее умиротворяющая длань, которая уже приманила сон к моим глазам, — макаранги, подпирающие небо ветвями, звездные заросли… — даже ее длань не может отогнать от моих глаз те два огня, два острия, которые хотят сжечь меня, пронзить, уничтожить.
И я хочу сказать той даме в соломенной шляпе с моего термометра, и мсье Шарлю Денуа, и Лилиан с самосвала на канале Накри-Сосе, и Сильвестре, и прежде всего таким великим охотникам, как Вай: грош цена самой большой радости, если последнее сознательное мгновение в жизни человека горько. Потому что в этом последнем мгновении отражается вся прожитая нами жизнь, и это мгновение человек уносит с собой в вечность.
