— Молоко вскипело, я налила тебе полную миску. Нуну Нхвама прислал курицу. У нас тоже есть куры, но он велел сварить тебе свою. Он прислал тебе еще одну вещь, я покажу, когда придешь пить молоко.
Она говорит очень важно, как хозяйка — большой человек в доме. «Какие они все одинаковые, — думаю я, глядя ей вслед. — На всех широтах!» Это не было открытием, но я чувствовал себя з д о р о в ы м, мне хотелось быть с в о и м в доме Саны и Луи-Филиппа.
— Иду, — говорю я ей вслед и спускаю ноги на землю.
Я сел перед миской с молоком, и тут же явилась Сильвестра; на свои широкие плечи она набросила львиную шкуру, хорошо высушенную и обработанную львиную шкуру. Страшная голова зверя лежала на ее левой груди, золотисто-синяя, лиловато-охровая грива царя разметалась по ее шее, кривые когти на широких лапах блестели свирепым блеском.
Сильвестра встает передо мной, наверное затем, чтобы я ею полюбовался, потому что ей, как всем ее сестрам на свете, нравится, когда ею любуются. Но ей хочется покрасоваться, надев что-нибудь на себя, а что можно накинуть на плечи более царственное, чем львиная шкура?
Насладившись моим немым восхищением, она сбрасывает с плеч шкуру и торжественно расстилает ее на земле у моих ног, почтительно расправив складки.
— Она твоя, — говорит Сильвестра, — это шкура льва, которого ты убил. Нуну Нхвама сам ее почистил и высушил, он знает от своего отца, как это делается. Никто из наших охотников не чистил и не сушил шкуру льва.
Я кладу руку на голову царя — безглазую, потому что Нуну Нхвама не располагает искусственными глазами, — тихонько глажу царственную гриву и улыбаюсь. Сам не пойму, о чем я думаю в эту минуту, только улыбаюсь невесело, я боюсь, что то плато с цветущими маками уплывет из-под моих ног. И тогда я делаю нечто неожиданное и для себя, и для Сильвестры.
Я встаю (правда, не очень быстро и ловко), беру шкуру и перебрасываю ее через плечо. Сильвестра смотрит на меня (скорее, на шкуру) очарованными глазами.
— Пойдем, — говорю я и грубо хватаю ее за руку, — отведи меня в свою хижину, открой дверь и дай мне войти первым.
Она смотрит на меня так, словно не понимает смысла моих слов, а потом широко улыбается — нитка жемчуга блестит в ее полных губах.
Она ведет меня к своей хижине, не высвобождая руки, открывает тяжелую дверь, сплетенную из стеблей лиан, и пропускает меня вперед. Эта конусовидная хижина не такая просторная, как хижина Луи-Филиппа и Саны, но светлая и приветливая, может быть потому, что она почти пуста. Мой взгляд останавливается на ложе — глиняном возвышении, приподнятом примерно на две пяди над земляным полом. Ложе покрыто циновками, расшитыми по краям цветным лыком, с аппликацией на углах из пестрых птичьих перышек разной величины.
Простое убранство, наивное и безыскусное, и потому прелестное, как прелестно все, что близко к природе.
Сильвестра стоит за моей спиной. Я слышу ее шумное дыхание. Она, наверное, волнуется. Мне неловко, словно я разыгрываю спектакль.
Я снимаю с плеча львиную шкуру и небрежно бросаю, ее на ложе.
— На память от меня, — говорю я Сильвестре. Я оборачиваюсь к ней, и бархат ее груди ласкает мне глаза. Она уже женщина и умеет, научилась понимать мужские взгляды. — Я тебе желаю родить и вырастить на этой шкуре великого охотника, когда ты выйдешь замуж, — говорю я и вытираю взмокший лоб.
— Я обязательно выращу великого охотника, — кивает она и так же, как недавно, когда упомянула о баране Бабо, заливается, буйным, неудержимым смехом. Все у нее прыгает от этого смеха — плечи, груди, цветная набедренная повязка.
Я выхожу из хижины, а она, стоя на пороге, спрашивает меня:
— Что мне сказать Нуну Нхваме?
— Что ж, — говорю я с улыбкой, — скажешь, что я сделал тебе подарок. Он не будет сердиться.
— Зачем ему сердиться? — пожимает плечами Сильвестра. — Шкура твоя. Ты убил льва.
— Да, — говорю я. — Я убил льва. «И черт побери, — думаю я про себя, — как только я мог это сделать!»
Я лежу в тени. Сонная вода Нигера ласкает песчаную полоску у моих ног и время от времени обдает меня холодными брызгами. Тихо, знойно, адски жарко, даже выносливый марабу убрался в холодок — в тенистое местечко между двумя большими прибрежными камнями.
В десяти шагах от меня Сильвестра, стоя на коленях, стирает. Надоест стирать, прыгает в воду, купается. Нарезвится в воде, выходит на берег, забрасывает отцовскую удочку и ждет, пока ленивый карп не схватит наживку. А попадется ленивец на крючок, проворно вытаскивает его и бросает в яму-холодильник, выкопанную вблизи от берега и защищенную от солнца папоротником и пальмовыми листьями. Когда надоедят карпы, опять принимается за стирку. И все время поет песни, игривые и веселые, разбивая мелодию паузами, по-моему, в самых напряженных местах. Во время этих пауз она делает ритмичные телодвижения, напоминающие о любви, о любовном зове, однако сдержанно, с чувством меры, без вульгарности.
Ну а я лежу на песке, слушаю тихое журчание воды, вздохи сонных волн у своих ног и думаю о льве, о царе-воре.
Произошло это так.
