Я проснулся бодрым, веселым. Так я просыпался когда-то давно, не помню или не хочу вспоминать к о г д а, но знаю, что было такое время. Засыпаю с радостной песней, звучащей в душе, и мне кажется, будто сильные крылья птицы, будто целая стая могучих птиц носит меня над солнечными плато, над лугами, красными от цветущих маков, над полями смеющихся подсолнухов. Просыпаюсь, а песня как будто и не кончалась, словно пластинка на патефоне с автоматическим переключателем крутилась всю ночь у моей подушки. Опять меня несут те же крылья, та же стая птиц, а подо мной блестит плато, отделяющее наше село от горы, и подсолнухи смеются, как смеются проснувшиеся на заре молодые женщины.
— В добрый час!
— Спасибо! — машу я им рукой.
И мне весело и хорошо.
Я проснулся в прекрасном настроении. Кто-то подымает телефонную трубку, и чей-то очень приятный голос говорит мне, что яд колючки может и не доделать своего дела, что так случалось и вполне может случиться опять, что еще ничего не известно. Голос теплый и мягкий, как женская грудь, как бархатные груди Сильвестры. Ведь в ту ночь она была со мной после танца проса с ветрами, хотя сейчас я думаю, что, возможно, это был всего лишь короткий сон. Нет, она была со мной, была, иначе откуда мне пришло бы в голову это сравнение бархатного голоса с бархатной грудью?
Так или иначе, но я радуюсь, потому что яд может и не доделать своего дела до конца, и с надеждой улыбаюсь синей мозаике, эмалевой синеве множества плиточек, проглядывающих сквозь густую листву манго. Множество улыбок-малюток мне говорят: «Возможно, возможно, еще ничего не потеряно» — и подбивают меня выскочить из гамака, схватить карабин и махнуть в джунгли. Они подбивают меня на это, но я медлю, я боюсь, как бы не умолкла та песня, с которой я проснулся, как бы не кончилась пластинка, как бы не опустились сильные крылья, что носят меня над солнечным плато. Да и зачем спешить, когда я чувствую, что Сильвестра где-то поблизости, где-то во дворе возле хижины, с длинным пестом для очистки риса в руках или с большим ножом своего отца, таким смешным и нелепым, когда, она режет им овощи. С таким ножом смелые охотники выходят на пестрого леопарда и вступают с ним в схватку, а она режет им огурцы или перец.
Мне весело, я громко смеюсь.
— Сильвестра, — говорю я, — почему ты здесь, почему ты не пошла в поле с отцом и матерью?
Я прислушиваюсь, лежа в гамаке, но в уши лезет отвратительный гвалт с соседних дворов, где расселась стая пестрых попугаев — тысяча первоклашек орут во всю мочь бессмысленные слова из одних гласных. Но я все-таки прислушиваюсь — я уверен, что Сильвестра где-то рядом. Мне хорошо, я отлично выспался в эту ночь, и поэтому мне хочется, чтобы она была рядом. Мне хочется, чтобы все было хорошо в это утро, смеющееся и свежее, как улыбки над моей головой, как кусочки синей эмали, проблескивающие сквозь листву манго.
И я не ошибся — недаром мое ухо привыкло улавливать даже малейший глухой шепот земли. Пускай галдят тысяча пестрых первоклашек, земля мне говорит, что ко мне повернули, что ко мне идут босые ноги Сильвестры в браслетах из ярких бус, смуглые, сильные ноги, привыкшие к любым дорогам.
— Доброе утро! — смеется Сильвестра. Зубы ее блестят, словно нитка жемчуга. Она наклоняется, чтобы пролезть ко мне под ветвями манго.
У нее действительно такой же бархатный голос, как ее груди, и опять я себя спрашиваю, наяву она была со мной в ту ночь или мне это приснилось.
— Доброе утро! — говорю я и чувствую, что все улыбки-малютки слились в одну-единственную большую улыбку и что эта большая улыбка вместила в себя весь мир. — Почему ты не в поле? — спрашиваю я, срывая изумрудный листок манго.
— Я не в поле, — говорит Сильвестра. Она стоит в двух пядях от меня. Ее цветная набедренная повязка похожа на маленький, величиной с ладошку, кусочек того солнечного плато, над которым я носился несколько минут назад. — Мне велели остаться дома, — говорит она.
— А! — Я приподнимаюсь на локте, и кусочек солнечного плато еще сильнее слепит мне глаза.
— Сейчас я принесу тебе завтрак, — говорит Сильвестра.
— Зачем ты его принесешь? — спрашиваю я весело. — Или ты думаешь, что я не могу встать?
— Нет, — говорит Сильвестра, — я не думаю.
— Еще бы, — говорю я. — Мне даже хочется пойти сегодня поохотиться.
— Ты великий охотник, — говорит Сильвестра и смеется. Она говорила мне это много раз. И всегда смеялась. Но сейчас ее смех звучит как-то не очень весело. А может быть, мне показалось. — Ты великий охотник, — повторяет она, — ты убил льва и посрамил наших охотников. Лев таскал наших волов. Он унес самого жирного барана, Бабо. — И тут, упомянув Бабо, она неизвестно почему вдруг разражается буйным смехом, таким буйным, что даже цветной набедренник подскакивает у нее на животе.
— Значит, так, — говорю я. — Тебя оставили со мной.
Она повертывается на пятках, наклоняется поправить браслет на левой ноге, хотя он и не сполз. А потом, выпрямившись, говорит важно, как ее мать, Сана:
