— В жмурки! В жмурки! — закричали все, весело прыгая, хлопая в ладоши и высоко подбрасывая шапки. Один из мальчиков снял с шеи платок. Джустино поставил в сторону шарманку и дал завязать себе глаза. Крошка Розальба смотрела на него, вне себя от радости. Маленькие скитальцы забыли о голоде, холоде, обо всех недавних страданиях. Здесь они не были чужими, сиротами, бедняками, пасынками судьбы.
Я как раз проходил по пустырю, занятый мыслями о своих невзгодах, как вдруг меня обхватили сзади две маленькие тоненькие ручонки и раздался озорной голосок:
— Поймал!
Но тут мальчик почувствовал, что поймал взрослого, и поднес руки к платку, которым были завязаны глаза. Дети подлетели к нему со смехом и криками:
— Не снимай!.. Не снимай!..
Я стоял и смотрел на детей, пока они не кончили играть. Потом я медленно шел вместе с Джустино и Розальбой, и по дороге мальчик с восхитительной наивностью, очаровательно коверкая румынский язык, рассказал мне обо всех их злоключениях.
Под серым, затянутым рваными облаками небом засыпает село в тишине сгущающихся сумерек. Кругом, подобно застывшим на дозоре великанам, поднимаются бесчисленные холмы, черной полосой окаймляющие свинцовый небосвод. Окрашенные медью заката, стоят на страже леса, и, словно осенняя мгла, в долину медленно опускается гнетущая холодная тишина.
На околице села, на фоне леса, словно вырастают из горы высокие красноватые стены сумрачной крепости. С грохотом захлопываются ее тяжелые ворота, и старинное здание погружается во мрак и безмолвие.
Несколько окон еще светятся в темноте, и лишь изредка звонкие, протяжные оклики часовых нарушают глубокое молчание ночи:
— Кто идет?.. Кто идет?.. Обход… Стой!..
За святыми монастырскими стенами, охранявшими в былые времена покой благочестивых монахов, — тюрьма.
Кассиан не может уснуть и в эту ночь. Растянувшись на рогоже, при свете лампы, отбрасывающей смутные блики на голые стены, он бодрствует, подложив кулак под голову, и не сводит глаз с потолка. В то время как его товарищи храпят, в его разгоряченном и не знающем отдыха мозгу проносятся рои негодующих мыслей и воспоминания о значительных, решающих событиях его несчастной жизни. Страдания не могли смягчить его нервный, жесткий, страстный характер. Человек упрямый и злобный, он становился тем упорнее и решительнее, чем больше препятствий вставало на его пути. Ему только двадцать восемь лет, но он уже побывал почти во всех тюрьмах страны.
Детство его было горьким и безрадостным. Матери своей он не знал. Она умерла от родов. Его отец работал на кирпичном заводе где-то на окраине Бухареста. Кассиан смутно его помнил: высокий, плечистый, с большими почерневшими руками, красным носом и длинными арнаутскими усами. Вечно хмурый и мрачный, он на улыбку ребенка отвечал руганью, а на плач — побоями. Кассиан помнит, как однажды ночью лежавший рядом отец тихонько встал, оделся, перекрестился, поцеловал его впервые в жизни и вышел, крадучись; мальчику было девять лет, и как все дети бедняков, он уже многое понимал; он проснулся, но от страха притворился спящим. На рассвете отец вернулся не один, а с двумя мужчинами, такими же рослыми, усатыми и угрюмыми, как он. Кассиан снова проснулся и снова притворился спящим. Все трое уселись на пол, выложили много денег и стали их делить. Они тихо разговаривали и то и дело шикали друг на друга, а мальчик с радостью слушал звон монет, подобный красивой песне… Но через несколько дней в их хибарку ввалились какие-то злые люди, — их было много, — схватили отца и навсегда увели от него. Кассиан остался на улице.
