Дрожь пробежала по шеренге. Все повернули голову и, остолбенев, посмотрели в одном и том же направлении.
Ион побелел как бумага. Взбешенный Гицэ схватил его левой рукой за рукав, на котором недоставало пуговицы.
Точно молния осветила этот страшный миг, и в ее блеске Ион увидел свою мать, стоящую перед ним на коленях, и отчетливо услыхал голос Катрины, кричавшей: «Ионикэ!» Сильный удар кулаком отдался у него в мозгу, и больше Ион уже не видел перед собой ничего, кроме громадного красного пространства.
Через три недели Ион очнулся в больнице, где все это время пролежал в горячке. В головах кровати рыдала мать. Его руки были в шрамах и рубцах, а тело почернело от побоев.
— Ионикэ, Ионикэ, чем согрешили мы на этом свете?
— А что Катрина?
— Да что ей делать, бедняжке? Плачет с утра до ночи…
Ион закрыл глаза, чтобы припомнить все, что тогда случилось. В один миг происшедшее встало перед его глазами.
Он услыхал раздававшиеся со всех сторон яростные крики, сухой звук оплеух, которыми «награждали» его товарищей; казалось, в это утро он предчувствовал, что настанет и его черед. Пуговицу с рукава срезал ему Цыган, который потом признался в этом, и рассказал, что Гицэ уже давно приказал ему это сделать.
Бледные щеки Иона вспыхнули, когда он вспомнил, как кулак, словно молот, ударил его по лицу. Его израненные, онемевшие руки, ослабевшие от страдания, невольно вздрогнули.
Он увидел, как Гицэ бьется на земле у его ног. Ион схватил сержанта за голову и со страшной силой стал пригибать ее к спине; в тот же миг он услыхал хруст и почувствовал, как что-то сломалось у него в руках. Он убил сержанта. Раздался оглушительный грохот труб, и, теряя сознание, Ион упал под градом ударов…
Сейчас он широко открыл глаза и долгим, любящим взглядом посмотрел на мать.
— Знал я, что так должно было кончиться… А теперь будь что будет!
Ясное осеннее утро.
Кладбищенский сторож сметает с могил облетевшие за ночь листья. У старика есть свои любимые мертвецы, он заботится об их покое. И если оставшиеся в живых забывают принести на могилу цветы и масло для лампадки, дед Симеон печально подходит к покинутой могиле, долго соболезнующе смотрит на засохшие цветы и погасшую лампаду и, покачивая головой, жалостно говорит усопшему:
— Так оно и есть; знал я, что тебя забудут; никто больше не приходит к тебе… Что им за дело? Пьют, едят и веселятся. Подожди, придет и их черед; сегодня один, завтра — другой; я так и вижу, как они въезжают в ворота ногами вперед. День-другой сыновья еще будут оплакивать их, а потом… и они останутся в потемках, без капли масла в лампаде; таковы уж люди, дорогой… ничего не поделаешь…
Но сегодня у деда Симеона нет охоты разговаривать. Могила, с которой он сметает листья, еще совсем свежая, и мраморная плита всего два дня как поставлена. Позолоченные буквы блестят в солнечных лучах: «Александру Корня. Родился 6 марта 1849 года. Скончался 2 сентября 1884 года». Тишина. Не слышно ничего, кроме шарканья метлы да шуршанья сухих листьев. Деревья совсем черные от усеявших ветки ворон. Небо ясное. Земля спит.
Дед Симеон знает, кто выйдет из закрытой коляски, только что остановившейся у ворот кладбища: это госпожа Корня. Высокая и бледная, она еле ходит; блуждающий взгляд, заплаканные, погасшие от горя глаза; вслед за ней легко струится длинная траурная вуаль.
Госпожа Корня ничего не видит. Старик отходит в сторону; он уважает слезы — дань, приносимую умершим.
Бедная женщина! Молодая, красивая, богатая… А теперь стоит на коленях и причитает. Так-то: каждого человека гложет червяк… Пройдет у ней одно — придет другое; и так до тех пор, пока сама она не сойдет в землю.
За сорок лет дед Симеон видел столько смертей, что невольно стал считать себя бессмертным. Почему его так занимают визиты госпожи Корня? Он постоянно думает о забытых могилах и с некоторых пор каждое утро говорит себе: «Нынче уж наверняка она не придет».
Прислушивается: теперь он издали узнает стук коляски, топот лошадей… «Едет». Такое постоянство начинает раздражать его.
Пришла зима. Кладбище стало белым. Кто оставил первые следы на свежем снежном покрове? Видишь, дед Симеон, значит есть еще сердца, которые не так-то легко забывают. Посмотри, как она похудела; она кажется тенью такой же легкой и трепещущей, как та черная вуаль, которая ниспадает с ее головы. Она все так же горестно опускается на колени, все так же рыдает над могилой, поглотившей любовь и счастье безутешной вдовы. Почему же ты так недоверчиво качаешь головой? Дед Симеон, охраняя мертвых, ты ожесточил свое сердце против живых.
