Мой отец, сын деревенского священника, благодаря исключительной трудоспособности стал одним из самых популярных адвокатов Бухареста. Он зарабатывал от шестидесяти до восьмидесяти тысяч лей в год, напряженно работал и мог бы сколотить состояние. В своих воспоминаниях я всегда вижу его с портфелем под мышкой. Он был высокий, сильный, полнокровный, с руками великана и неуклюжей походкой, но говорил он мягко и спокойно, а его обычно строгое и мрачное лицо приобретало тогда страдальческое выражение, становилось добрым и кротким, и он сразу же делался симпатичным и интересным. И этот мощный человек, созданный, чтобы бороться и побеждать, был по отношению к моей матери таким беззащитным и трусливым, так слепо подчинялся ее капризам, что в семье ему отводилась одна-единственная роль — добывать деньги. Мать была хрупкой, анемичной, болезненной женщиной. Происходя из аристократической семьи, она считала для себя несчастьем жить рядом с человеком из народа. Только бедность заставила ее «так низко пасть». Из этого унизительного состояния она надеялась вырваться с моей помощью. Я была призвана стереть пятно с ее родословной и вновь позолотить потускневший герб. «Да, да, Анджелика, ты должна выйти за человека из аристократической семьи, который сможет сделать тебя счастливой…» Бедная мама, сколько балов она давала и сколько раз таскала меня на балы в поисках «человека из аристократической семьи», который должен был «сделать меня счастливой».
Сначала я считала, вернее мама считала, что нашла такого человека в лице расфранченного фата с моноклем, рахитичного и лопоухого. Звали его Альфонсом, и он являл собой последнюю степень вырождения одного из самых старых и аристократических семейств страны. У него водились деньги, и он должен был получить наследство от дяди, находившегося в сумасшедшем доме. Он напечатал томик плохих стихов на французском языке и два раза дрался на дуэли. Как сейчас вижу его вертлявую тщедушную фигурку с острыми плечами и пробором до затылка, вижу, как он ведет кадрили и котильоны, кривляясь и покрикивая как клоун, и время от времени победоносно поворачивается ко мне и пристально смотрит такими глазами… ах, какими гадкими, возмутительно глупыми глазами смотрел этот кретин, когда прикидывался влюбленным и считал себя неотразимым. А как увивалась вокруг него моя мать, какими умиленными, словно благословляющими взглядами обволакивала она нас обоих, когда мы танцевали вместе! Целую зиму она обхаживала его, каждую субботу он у нас обедал.
«Ты слишком холодна, слишком надменна… Почему ты не разговариваешь с ним?..» Я уже успела привыкнуть к подобным нотациям и упрекам мамы.
Наконец в один прекрасный вечер меня осенила светлая, спасительная мысль. Я сидела у рояля и играла сонату Бетховена, а бесценный Альфонс нашептывал мне на ухо истасканный репертуар нежных слов.
Я подняла на него глаза — никто нас не слышал — и, глубоко вздохнув, сказала бесконечно печальным тоном:
— Ах, если бы я умела играть так, как вы говорите… какое это было бы счастье!.. Я давала бы концерты, стала бы учительницей музыки, работала бы упорно, чтобы сделать карьеру…
— Карьеру… с вашим-то состоянием? Что за идея!
— Состояние? У нас? Мы живем так роскошно лишь благодаря тому, что отец трудится, как чернорабочий… Все это одна видимость богатства… Но в тот день, когда отца не станет, все, что вы видите в этом доме, распродадут с аукциона и мы останемся нищими в буквальном смысле слова. И тогда мне… обязательно… придется шить, работать, как-нибудь зарабатывать на жизнь…
С тех пор мой больной так хорошо излечился от любовного недуга, что перестал к нам ходить. Я потом поближе познакомилась с другими представителями нашей «высшей» аристократии и пришла в конце концов к убеждению, что Альфонс еще не самый ничтожный.
В течение семи лет я находилась во власти самых дорогих и наглых портних Бухареста, семь лет натирала своими белыми туфельками и шелковым шлейфом паркетные полы гостиных, семь лет мать демонстрировала меня полуоголенную, наряженную в глубоко декольтированные платья, перед аристократами, демонстрировала как породистую лошадь, которой все любуются, но никто не покупает. Да, я ловила на себе восхищенные взгляды. Моя стройная фигура и румяное, пышущее здоровьем лицо вносило как бы свежее дыхание жизни в этот мир намалеванных уродцев и восковых фигур с поддельными бедрами; казалось, струя свежего воздуха ворвалась в больничную палату.
