Начинается весна. На деревьях набухают почки; земля мертвецов порождает мощную растительность; в воздухе стоит аромат молодости, неопределенное трепетание, зовущее к любви; но вот кладбищенские ворота открываются к, теснясь, входит толпа народа. Слышатся рыданья, стоны и вопли. Процессия приближается к могиле; причитания и плач становятся все громче, все безнадежнее. Священники служат панихиду. Тихо горят свечи, из кадила поднимается голубыми завитками дымок ладана.
— Не отнимайте ее у меня! Дайте мне еще раз взглянуть на нее!.. — Какой душераздирающий, страшный голос! Молодой человек, весь в черном, с измученным, искаженным душевной болью лицом, бьется, пытаясь вырваться из рук приятелей… «Вечная память…» — и причитания тонут в погребальных напевах. Люди расходятся; царство мертвых погружается в молчание. Солнце заходит все так же величаво и спокойно.
Еще один несчастный приходит каждое утро на кладбище. Дедушка Симеон медленно прохаживается между оградами могил, поглядывает исподтишка и ворчит про себя: «Как будто они не видят друг друга. Как бы не так!»
И в самом деле, эти двое безутешные находились так близко один от другого, что легко могли бы видеть и слышать друг друга, если бы в состоянии были воспринимать внешние впечатления.
Наступили ясные майские дни. Буйно цветут деревья. Как сладостна жизнь! Скажите, чьи это дети так мило и весело играют в молчаливом царстве смерти? Дед Симеон тихонько приближается к ним, словно и он хочет погреться в лучах их детской радости. Их только трое, а какой шум! Вот эта белокурая девочка, самая старшая — дочка госпожи Корня; а вот мальчуган и смуглая девчурка — дети усопшей. Посмотрите, как плачет их отец, совсем, как женщина. Просто сердце разрывается, на него глядя.
Что ты так коварно посматриваешь, дедушка? Ведь вполне естественно, что дети подружились с первого же дня, на то они и дети. О, я знаю твои мысли. Но это сущий вздор вообразить, что между этими двумя существами, опаленными страданием, могло что-нибудь возникнуть… Почему качаешь головой?.. Разве ты не видишь, что они даже не знакомы? Они даже не замечают друг друга. Для них больше не существует ни людей, ни жизни. И даже если они увидят друг друга, познакомятся, заговорят… Что могли бы они сказать друг другу? Они как бы заживо умерли. Ведь между их сердцами две могилы.
Солнце, утреннее летнее солнце низвергает потоки жизни; теплый благодетельный свет струится с неба; от земли поднимается пар… Деревья стряхивают с ветвей цветы; воздух пропитан любовью.
— Извините, сударыня, это ваш зонтик, если я не ошибаюсь?
— Благодарю.
Оба опускают глаза. Сдержанный поклон. Госпожа Корня слегка краснеет. Дети посылают друг другу воздушные поцелуи. Дедушка Симеон долго смотрит им вслед и улыбается с хитрым видом. Он все понимает и молчит.
Однажды в осенний день дети вышли за ворота кладбища все трое, вместе, дружно взявшись за руки. Позади, в нескольких шагах, медленно шли с заплаканными глазами… родители этих детей.
Груды облетевших листьев выросли на обеих могилах.
Дедушка Симеон больше не сметает их. Но когда проходит мимо, покачивает головой и бормочет: «Так я и знал, что они вас позабудут!»
Бормоча что-то про себя, Ион направился к помещичьему двору. Он хотел еще раз увидеть помещика и попросить его хорошенько разъяснить ему, — раз уж он сам так глуп и никак не может сообразить, — как это он три года не может расплатиться с долгами, в которые залез, когда занял у помещика сорок лей и мерку кукурузы, чтобы как-нибудь перебиться зиму? В памяти Иона вставали нескончаемой чередой рабочие дни, пахота, окучивание, косьба, жатва; бескрайние пашни простирались перед его мысленным взором… И он, и его жена, и дочь — все они трудились, как рабы. Но какой от этого толк? Не успевал у него скопиться хоть один франк, как сборщик налогов был уже тут как тут со своей желтой повесткой.
Снова начинал Ион подсчитывать, и, по правде говоря, странно как-то выходит: он должен бы уже получать, а не с него должны брать. Между тем, как только помещик вынимал свою долговую книгу и подсчитывал с карандашом в руке, выходило совсем по-другому.
Вот и сегодня утром: уж как они там считали — помещик с управляющим, — но только оказалось, что Ион еще должен две фэльчь[8] вспахать, одну окучить да еще тридцать дней отработать.
— Ну как, ясно тебе, Ион?
— Ясно.
— Все правильно?
— Правильно.
Однако, когда Ион пришел домой и пересчитал снова, как умел, на пальцах, он понял, что неправильно.
— Иди, муженек, соберися с духом и не давай себя дурачить. Что за черт, кажется, мы не пьяницы и не лентяи, и едоков у нас немного — одна девка и та работает за мужика, — а ради чего спину мы гнем? Подумай только: завтра налог платить, а у нас хоть бы грош ломаный! Впрямь хоть золу из печи продавай. Бедная Думана совсем отощала, молоко потеряла, одни кости торчат. Сегодня утром разворошила я крышу, чтобы дать ей хоть немного соломы; а зимой чем мы будем ее кормить?
