От церемонных старичков с крашеными волосами, которые не сводили с меня пристального взгляда маленьких жадных, стеклянных глазок голодного зверя, запертого в клетку, до юнцов с девичьим голосом и фигурой, которые заставляли меня смеяться в ответ на их меланхолические глупые признания и наполняли мою муфту любовными записками, все роились вокруг меня, как бабочки вокруг источника света, и их взгляды создавали пленительную атмосферу, в которой мне было так сладостно жить. Я не любила никого, но мне нравилось видеть весь этот мир, простертый у моих ног, иногда мне казалось, что я героиня романа или сказки, — я чувствовала себя божеством, царствующим над душами, которые слепо подчинялись каждой моей улыбке, каждому взгляду; сознание этой власти опьяняло меня. Кокетливая и легкомысленная, ослепленная тщеславием, я пребывала в уверенности, что на этом свете я призвана блистать и покорять сердца только ради удовольствия. Помимо этого призвания я ничего не видела, ни о чем не думала.
За это время просили моей руки: молодой врач, ныне один из ведущих врачей страны, богатый помещик, о котором я больше ничего не слышала, профессор, дважды бывший с тех пор министром, и лейтенант кавалерист, — сейчас он должен быть по крайней мере полковником.
Но мать не хотела выдать меня за них. Ни один не был… «из благородной семьи». Секретарю посольства и второму Альфонсу я отказала, потому что они были недостаточно богаты, да и не нравились мне. Впрочем, я не слишком стремилась к замужеству, мое сердце еще дремало, как дремало и мое сознание. У меня не было ни одной подруги, и никто не сказал мне ни единого слова, которое пробудило бы меня к настоящей жизни. Мать была в отчаянии, что ни один принц еще не сделал мне предложения и что ни разу хотя бы две шпаги не скрестились на поле чести из-за такой красавицы, как я…
Боже, сколько раз мне хотелось разбить стекла экипажа, когда я возвращалась под утро с бала и мать выматывала мне душу все теми же назойливыми вопросами и упреками, без конца повторяя, что я не думаю о будущем и что мне грозит остаться старой девой. Ах, если бы это слышали мои поклонники, если бы они знали, какая тьма, какая пошлая проза окружали меня, когда я просыпалась после чарующего света и поэзии бала! Были моменты, когда мне предъявлялся подробный счет за мой наряд, как счет за дорогой обед, к которому никто не прикоснулся…
Однажды вечером отец позвал меня к себе в кабинет.
— Садись, дорогая Анджелика, я хочу поговорить с тобой.
Я тихонько села на стул против него.
Он сперва долго с нескрываемой жалостью смотрел на меня. Я обратила внимание, что он бледен и очень подавлен — впервые я заметила, как похудел он за последние годы. Не знаю почему, но я побоялась взглянуть ему в глаза и опустила взгляд. Я чувствовала, как дрожь пробегает у меня по телу, руки были холодные, как лед. Отец казался взволнованным, и голос его дрожал, когда он заговорил со мной:
— Ты уже взрослая, тебе исполнилось двадцать пять лет, и… я могу говорить с тобой откровенно… Не знаю, задумывалась ли ты когда-нибудь над тем, какую жизнь мы ведем. Ты, вероятно, убедилась с тех пор как приехала, что хозяином в этом доме является Зоя. Она делает все, что ей вздумается, она приказывает. Я молча повинуюсь. У меня было только одно желание — сделать ее счастливой. Поэтому я добровольно надел на себя это ярмо и бесплодно растратил, с упорством безумца, всю энергию, все надежды, всю свою любовь к жизни, все, что было во мне чистого и святого. Твоя же мать никогда не понимала, никогда не любила меня.
Все эти годы не прекращалась тайная борьба, я упорно стремился сделать ее счастливой и встречал в ответ пренебрежение, высокомерие и вечное недоверие. Рассуждая как аристократка, она всегда видела во мне лишь мужлана, призванного нести на себе тяжесть жизни, оставаться в дураках, вечно быть слугой. Я же хотел ей доказать, на какую доброту к самопожертвование способен этот презренный мужлан. Мою кротость и покорность она принимала как должное. Я притворялся слабым и беспомощным именно потому, что был сильным. Полжизни я старался побороть ее презрение. И вот побежденным оказался я. Много лет продолжался этот мучительный эксперимент, он изнурил меня; у меня больше нет ни сил, ни мужества продолжать его. Поэтому я и позвал тебя. Хочу попросить тебя помочь мне… Видишь, на кого я стал похож… Надо раз навсегда отказаться от этой расточительности, от этой роскоши, которая нам совсем не по средствам. Нет, дорогая, мы не созданы для этого мира шутов, паразитов и хвастунов, куда твоя мать пожелала нас ввести любой ценой. Мы не можем жить в этой затхлой, гнетущей атмосфере. Вот и ты похудела. Ты была такой румяной, когда приехала, а теперь ты такая бледная. Вырвемся из этого ада, выйдем как можно скорее на свежий воздух!..
Он замолчал, и некоторое время сидел, опустив глаза, словно хотел, чтобы его слова дошли до моего сознания. Затем, подняв голову, пристально посмотрел мне в глаза, как человек, желающий внушить другому свою мысль:
