В последовавшей долгой паузе смешенье противоречивых чувств — любви и ревности, и сожалений, несбывшейся мечты, и тихой материнской радости и нежности к дитяти, тревога о грядущем, надежды на судьбу, которая устроит так, что вновь придет
— Пора, — сказала Марина. — Скоро два. Я пойду.
Она поднялась. Встала с места и Анна.
— Может, все-таки останешься? — неуверенно спросила она.
— Нет-нет, — решительно покачала головой Марина. — Я должна ночевать только дома. Все обойдется. Спасибо, Анна. Я заберу его через день или два. И буду заглядывать. Ты справишься? Он спокойный. Видишь, как спит?
— Ты за… — Анна должна была перевести дыхание, чтобы произнести: — За Ахилла не волнуйся.
— Спасибо, спасибо, прости!
— И Лида, слышала? — поможет.
— Она добрая.
— Они с мужем были бездетными, а ребенка очень хотели.
— Были бездетными — и разошлись?
— Он арестован. Марина, я вижу, ты смелая, ты права, так надо, иди домой, все будет хорошо. Но, наверное, лучше не приходить сюда, к Ахиллу. Пусть неспокойное время пройдет. Я уверена, и ты будь уверена, что ты ни в чем не виновата.
Спящий Ахилл был обцелован матерью в лобик и в щечки, и во влажные локоны на макушке. Рубашечка, подушка, одеяльце снова и снова были обтроганы и поправлены. Были пролиты слезы, и много раз было шепотом сказано — Хилечка, Хиленька, Хиля, Ахильчик, малышенька, мальчик мой, солнышко.
Женщины обнялись. Когда Марина переступала порог квартиры, Анна сказала: «Укутайся получше, ветрено там». — «Мне недалеко», — ответила Марина. И, стоя у открытой двери, Анна долго слушала, как за витком виток, переступая быстро и легко по лестничным ступенькам, перебегая торопливо по площадкам, спускалась ниже, ниже, ниже, смолкая, растворяясь, в глубине и тишине, как в омуте, в воде, в подводном гроте Нереида…
Ночную Москву продувал леденящий ветер эпохи. За Мариной пришли в четыре. Через час, еще не начав соскребать с тротуаров наледи, дворники стали вывешивать на домах флаги с черной каймой: страна в пятнадцатый раз поминала Вождя и Кровавое воскресенье.
Прошло два месяца. В конце марта Анна уезжала на гастроли. Утром, в день ее отъезда Лида устроила вкусный завтрак, за которым маленький Ахилл, против обыкновения, не распевал крикливых песнопений, не размахивал ложкой и не вымазывался вареньем. На улицу вышли все трое — Анна в шубке, с чемоданчиком в руках, Лида в теплом плюшевом жакете, в шерстяном платке на голове, и Ахилл, у которого был тоже на голове платок, концы которого крест-накрест пересекали спереди ватное пальтишко и завязывались где-то за спиной. Он нес лопатку и жестяное ведерко, служившие ему не только для того, чтоб заниматься снегом, но также и для громкой колотни — железом об железо.
Во дворе он сразу принялся за дело: отошел к подмокшему сугробу и вонзил в него лопатку. Анна давала Лиде последние указания: чересчур ребенка не кутать; не закармливать; читать ему каждый день сказку Пушкина, — пусть ребенок содержания еще не понимает, важно, чтоб он слышал и чувствовал правильный строй родного языка (втайне Анна боялась, что Лида «испортит» ребенка, привив ему простонародные выражения и деревенский выговор).
— Да не волнуйся ты, — снисходительно отвечала ей Лида, — едь себе спокойно.
Говоря это, Лида смотрела на двух мужчин, шедших по двору вдоль подъездов и взглядывавших на таблички с номерами квартир. Один из них был в обычном пальто с зимним меховым воротником, другой — высокий, статный, — в военной шинели.
— Иди, иди, Анечка, — сказала вдруг Лида. «Не нравятся они мне, — подумалось ей. — Храни тебя Господь!» — Не поднимая выше пояса руки, она коротко перекрестила Анну.
Ахилл набивал мокрым снегом ведерко, Лида хватала его под мышки, Анна уходила со двора, — мужчины открывали дверь того подъезда, откуда выходили только что Анна, Лида и Ахилл.
— …поедем-ка, маленький, купим галошики новые, ишь мокро-то, весна, ах ты, Господи! — хватала Лида Ахилла, подхватывала повыше, прижимала к груди и тоже выходила со двора.
