Он пересек пустынную темную площадь, — фигуры в тени, и сами, как рваные тени, цеплялись одна за другую. «С пятеркой? Да на хрен ты мне за пятерку, — громко неслось оттуда, — а бутылка хоть есть?» — и стояло с зеленым, на счастье, глазом такси. Ахилл открыл дверцу.
— Быстро, быстро, — бросил ему таксист и, едва пассажир его сел, резко двинулся с места: — Во, хорошо, оторвался от них. А то пришлось бы везти да ждать, пока нас… — Он себя остановил, взглянул сбоку: — Ехать куда?
Вдруг Ахилл понял, куда ему ехать. Увидел, что счетчик шофер не включил.
— Вот что, мне за город, в Красный поселок. Без счетчика, — десять, согласны?
— Без счетчика, ясно, кто ж со счетчиком поедет! — резонно сказал таксист. Он был немолод и в речи степенен. — И за обратно.
— Нет, — твердо сказал Ахилл.
Шофер на него посмотрел.
— А вы, я вижу, это…
— Что?
— Не поторгуешься.
— Вот и не надо.
Шофер кивнул.
— Это верно. Я не шаромыжник. Мне и самому такое не нравится.
Ахилл промолчал. Что не нравится?
— Хапуг много. Вся система такая. Хапугам.
Опять непонятно было, какая система? Таксомоторные парки, где все вымогают один у другого? Или система — это страна и ее режим?
— А вы в Красном — писатель?
— Нет. Композитор.
— О-о! — уважительно протянул шофер. — И композиторы там живут?
— Живут, — подтвердил Ахилл. — Но я снимаю. Помесячно.
— Вот как, — сказал таксист, и дальше они молчали.
В Красном он жил уже пятую зиму. Дача, которую Ахилл снимал, принадлежала к кооперативу — к писательскому поселку, основанному вскоре после войны. Большинство из домов поселка строились лауреатами сталинских премий, разумно поместившими огромные деньги в свои огромные дачи. В более поздние времена появились дачи много скромнее — вплоть до неприлично маленьких и примитивных финских. Стали селиться тут и люди из кино, артисты, композиторы, — последние больше из «песенников». Первые из отцов-поселенцев старели и умирали, их огромные владения переходили к детям, которые и управлялись с дачами куда хуже родителей, да и чаще всего образ жизни вели не свободный, писательский, а служебный и, значит, могли быть на дачах лишь в летний месяц (жена с детьми все лето), да и надоело с детства, все дача и дача, — а Сочи когда? Пицунда? круиз вдоль Европы? — и эти дачи оживали только ненадолго, а зимой и вовсе погружались в спячку, как медведи. Так в поселке и перемежались дачи: теплые, живые, по вечерам горящие огнями круглый год — хозяева там жили, уезжая только ненадолго в город по делам на собственных машинах, — и темные, зимой занесенные снегом, как будто мертвые, с каждым годом разрушавшиеся все заметнее, а вдобавок то в одной, то в другой выламывали двери или окна, залезали в них и уносили что попало, гадили, ломали — подростки, как считалось, из деревни, из рабочего поселка. Милиция знать ничего не желала и этими делами не занималась.
Кажется, хозяин дачи, на которой жил Ахилл, был первым, кто пустил к себе жильца на зиму. Устроил это Маронов. Однажды Ахилл вместе с ним оказался на киностудии в монтажной, куда их, автора музыки и автора сценария, просил прийти постановщик фильма, решивший вдруг сделать еще один вариант своей гениальной ленты. Монтаж не был готов, и Ахилл, долго сидевший без дела, сказал: «Плюну сейчас на все, возьму лыжи и поеду за город». Маронов встретил эту идею с восторгом: «У меня машина! Заскочим за вашими лыжами и поедем ко мне на дачу. Настене позвоню, накормит». Ахилл тогда впервые увидал и лес, и поле, и Красную речку, зимнюю — пре-красную — природу вокруг поселка и близлежащей деревни. После долгого лыжного бега, сев за обеденный стол с семейством Маронова, Ахилл в порыве восторженных чувств — у него в руке была стопка водки, и от него с улыбками ждали тоста — провозгласил: «Чтобы здесь всегда было так хорошо — чистый снег в лесу, тишина, стог сена в поле, речка с деревянным мостиком, — и живите хорошо средь этой благодати! — И почему-то добавил: — А я там, в Москве, вам буду завидовать».
Они звонко чокнулись, выпили, и Маронов сказал, что незачем завидовать, что можно к ним приезжать в любой день, можно у них ночевать. «Места, сами видите, у нас много», — сказал Маронов, и Настена быстро подхватила: «Комнату вам предоставим отдельную, пианино у нас. Инструмент очень приличный, правда, Славик? Скажи!»
Славка — тогда лет одиннадцати — дернулся и глянул на Ахилла. Рот у мальчишки кривился улыбкой, вид у него был затравленный, и Ахиллу стало понятно: ребенка хотят пристроить к известному музыканту. Настена будет верещать подружкам по телефону и у парикмахерши: «Мой сын, вы знаете? — у Ахилла Вигдарова, я так довольна! У Вячеслава способности, я не могла его отдать в чьи-то случайные руки!»
