Он стал заниматься со Славкой — и в Красном, и в Москве — и радовался каждому часу, проведенному рядом с мальчишкой. Настену он, однако, разочаровал. По простоте своей она, конечно, думала, что во время их занятий ей постоянно будет слышно, как играет ее сын или как играет учитель, демонстрирующий ученику правильное исполнение различных гамм, сонатин, инвенций и баркарол (она очень любила «Баркаролу» Петра Ильича и даже говорила: «Слушаю ее и плачу»). Меж тем она обычно слышала то отдельные удары по клавишам пианино, то короткие пассажи и аккорды, прерываемые долгами разговорами и смехом, спорами, криком восторга или громким проклятьем. Сперва она спрашивала Славика, куда они продвинулись сегодня? — он отвечал, что никуда. А чем же вы занимались? Уменьшенным септаккордом, слышала она от него. Но как-то сам Ахилл объяснил ей, что учит Славика теории и композиции, и пусть мама не мечтает, что ее сын станет знаменитым пианистом, ему это не нужно. «Я был в его музыкальной школе, — сказал ей Ахилл, — и говорил с преподавателем фортепьяно. Он со мной согласился. Славик будет с ним заниматься по-прежнему, но лишь столько, сколько это необходимо. Без обычного натаскивания». — «А консерватория? Он поступит?» — забеспокоилась Настена. Что ей мог ответить Ахилл? «Ему надо будет постараться, — сказал он неопределенно. — Но он и до консерватории успеет стать музыкантом».
Все это было непонятно, и повергло Настену в сомнение, верно ли она поступила, позволив ребенку общаться с Ахиллом. Но два-три звонка к знакомым из музыкальных кругов ее успокоили: действительно, назвав Ахилла Вигдарова, она тут же слышала в ответ удивленные возгласы и вопросы: как ей удалось? откуда она его знает? — и в тоне подобных вопросов Настена легко различала зависть, что было очень приятно. Словом, это разочарование снялось, другое же возникло и стало причиной вечных колебаний в настроениях Настены, когда дело касалось и Ахилла самого, и его отношений со Славиком и с Мароновым. Она никак не могла взять в толк, почему Ахилл, одинокий, такой симпатичный мужчина в самом, что называется, возрасте не обращает на нее внимания. Обычно при разговоре с мужчиной ей хватало особенной интонации, чтобы началось ухаживание. На Ахилла это никак не действовало, и это-то при его музыкальном слухе! Были и пристальные взгляды, и прищуры через стол, и рассеянное покусывание губы, он не отвечал ей и на это, хотя однажды Настена и поймала, как Ахилл, глядя на нее, справлялся с возникшей в углах его рта улыбкой. Все это и раздражало ее, и дразнило, и она решила, что Ахилл затеял с ней длительную игру и что в эту игру, может, даже и интересно поиграть! Несколько раз приходила она к нему утром на дачу — «доброе утро, нам из деревни молоко парное принесли, несу вам баночку» или: «Варвара делала вчера печенье, берите к завтраку»; и у «летучей Настены» были еще какие-то поводы припархивать прямо из теплой постельки к Ахиллу и давать ему видеть, что у нее под шубкой есть только ночная рубашка. Но однажды Ахилл сказал: «Настена, большое спасибо, не обижайтесь на меня, но утром я, едва встаю, начинаю думать о работе, я в это время не могу говорить ни о чем». — «Ах, понятно, понятно, творчество!» — обиженно ответила она и стала появляться вечерами.
Что касается Маронова, то он обычно не упускал возможности остаться ночевать в Москве и отдохнуть от семейной жизни. Как-то раз он возвращался из города и, не доезжая до своей дачи, остановился и зашел к Ахиллу, который в тот поздний час занимался тем, что гонял по бильярдному столу шары. Стали играть и вошли во вкус, и было уже много после полуночи, когда в дверь постучали: явилась Настена собственной персоной. Приди она с улицы, а не через боковую калитку, Настена увидела б машину мужа и ушла б домой, но теперь пришлось ей что-то щебетать, встревоженно поглядывая то на Маронова, то на Ахилла. Они продолжали играть, пока наконец Настена не сказала: «Пойдем, Олег, отвези меня домой». И вдруг Маронов ей ответил: «Нет. Как пришла, так и уходи. Не мешай нам играть. Мы отдыхаем». Маронову его дерзость, как он рассказал потом Ахиллу, стоила долгой ночной истерики. Ахилл же, едва Настена громко хлопнула дверью, сказал: «Дуэли на Красной речке не будет. Не подозревайте меня. И можете быть спокойны. Это полностью исключено». — «Да ведь летает же она, летает!» — сокрушенно сказал Маронов. — «Нет, — помотал головой Ахилл. — Здесь, со мной, не получится. Это вам мое слово». — «Ну и слава Богу, Ахилл. У вас есть чего выпить?» И когда они, стоя, выпили и стали жевать колбасу, Ахилл, поглядывая на растерянного Маронова, решил, что надо сказать еще несколько слов: «Вы благородно поступили, когда женились на ней после смерти Гамлета. Это всегда за вами. Если подумать, что Славик легко мог пропасть!.. Вы его сберегли. За это и я вам говорю спасибо. Когда-нибудь Славик это поймет». Глаза Маронова наполнились слезами. Вообще он был человек чувствительный, что обнаруживалось и в его сценариях.
