С любопытством и готовностью услужить — так обычно относятся к сумасшедшим — оба рабочих, продолжая жевать, невнятно его приветствовали. Они глотали и ухмылялись. А один едва-едва не прыснул. Только вовремя вспомнил о драгоценном куске салями на хлебе. И отставил смех.
Наголо обритый совсем уже собрался идти дальше, но в нос ему вдруг настойчиво ударил запах смолы (этот сладостный, незабвенный аромат детства, большого города, грязных рук улицы). Его сразу же осенила великолепная идея. Он даже замер на месте и глубоко вдохнул воздух. Запах смолы. Дурманящий, полный воспоминаний аромат детства! Священный, возвышенный запах смолы!
Он думал сейчас об обоих своих мальчуганах дома и думал о смоле. И думал о том, какие чудеса можно сделать из не совсем сухой смолы. Зверей, людей, шары. Шары, конечно, в первую очередь. В то время они, пожалуй, одни шары и делали из смолы, которую выковыривали из пазов только что замощенной улицы, едва рабочие заканчивали работу. Он думал, какой был бы сюрприз, какая радость, принеси он своим мальчуганам такой подарок. И набрался отчаянной, немыслимой храбрости. Двинулся, как слепой, прямо на обалдевших рабочих и тихонько, с беспомощной жалкой улыбкой попросил разрешения взять немножко, ну совсем чуточку, полуостывшей смолы. Он улыбался неуверенно, но все же очень храбро, хотя каждый нерв в нем жаждал панического бегства. Рабочие не могли ему сразу ответить, не то им пришлось бы выпустить изо рта струю кофе. Поэтому они только кивнули безмолвно и щедро, а их лица от удивления и смеха стали прямо-таки ребяческими. Обалделые, следили они за сумасшедшим, который, левой рукой прижимая к себе коробку из-под «Персиля» с философической надписью, а правой усердно разминал смолу и блаженно улыбаясь, переходил улицу.
А наголо обритый позабыл мир решеток, ключей, приседаний, изолгавшихся аллей. На гигантском смоляном шаре катил он домой. К картофельным оладьям, к жене. Катил, мчался, летел. Позабыв о мире и семи черных годах. Раз он даже тихонько и восторженно охнул, как пьяный. От блаженного ощущения новой жизни!
Вдруг пронзительно и безобразно взвизгнули тормоза прачечного автомобиля. Восемь огромных резиновых колес заскулили, заскрипели по мостовой. Женщина закричала, и ребенок. И люди со всех сторон бросились к машине.
— Вот! Теперь ему крышка! — воскликнул один из дорожных рабочих.
— Подумать, какое невезенье, судьба-то какая, — пробормотал другой, вылил себе в рот остаток кофе и вслед за своим коллегой побежал к машине.
Машина стояла поперек улицы. Трамваи остановились. А также пять-шесть автомобилей, извозчик и человек двадцать вездесущих велосипедистов. У людей, которые только что так спешили, так были поглощены своими делами, вдруг оказалось до ужаса много времени на разглядыванье расплющенного человека с расплющенной коробкой из-под «Персиля».
Расплющенного кусочка смолы, минуту назад бывшего великолепным шаром, никто не заметил. Да и ни к чему это им было. Зато все они видели кровь, красную, как мак, которой расплющенный человек мирно и щедро поливал мостовую.
Водитель кровожадной прачечной машины, возможно груженной выстиранным в «Персиле» бельем, весь в поту склонился (скорее, впрочем, из приличия, чем от волнения) над своей жертвой. Потом хмуро пробормотал:
— Э, да он уже там. Этот уже там.
— О Шарлотта! Его и не узнать! Вот беда так беда! — заметил один из дорожных рабочих, задумчиво дожевывая последний кусочек салями.
— Боже, как оригинально! — пронзительно звонко крикнула молодая женщина своему очкастому спутнику и спросила, слышал ли он.
— Что значит: о Шарлотта? — осведомился не в меру хорошо настроенный молодой полицейский и, широко улыбаясь, поднял глаза от своей записной книжки. Всем надлежало знать, что, несмотря на свою юность, он умеет быть хозяином положения.
— Ах, да ничего тут интересного нет, — ухмыльнулся дожевывавший салями дорожник, — так мою первую жену звали.
— Вдовец? — поинтересовался полицейский.
— Не, разведенный.
— Это, наверно, был приезжий, — заметила какая-то пожилая дама. И все взоры снова обратились на останки человека в центре толпы. О нем уж чуть было не позабыли.
— Тут ничего не попишешь, — покачал головой водитель. — Он уже там.
Когда под вечер оба дорожника с пустыми бутылками из-под кофе ехали домой, один вдруг заметил:
— Ну и расстроился бы он, этот невеличка, если бы еще мог расстраиваться. Только что ведь вышел оттуда. Бедняга.
(Но он ошибался. Эрвин Кноке, теперь уже ни бухгалтер, ни № 1563, а просто Эрвин Кноке с великолепнейшей дудкой и с великим множеством смоляных шаров бродил по вечным охотничьим угодьям Виннету. И стрелял самодельными смоляными шарами все и вся, никогда не давая промаха. Он и теперь еще читал книги про индейцев, и вечные охотничьи угодья, за неимением других представлений о вечности, призрачно маячили перед ним. Это был его единственный тайный маленький порок.)