За их спинами, как огромный ребенок, взвыл паровоз тоской по родине. И этот вой ночь сделал ночью. Затем товарный поезд простучал мимо них. Как опасность, громыхал он под затканным звездами небом. Они оба, мужественные, не затаили дыханья перед ней. А красные крутящиеся колеса тарахтели, тарабарили под красными, ржаво-красными вагонами. Стучали, стрекотали, стремясь туда-туда-туда. И некоторое время спустя уже много дальше снова: туда-туда…
Путник сказал:
— Нет, жизнь — это больше, чем бродить под дождем и браться за ручки двери. Она больше, чем проходить мимо людей и вспоминать запахи. Жизнь — это и страх. И радость тоже. Страх, что попадешь под поезд. И радость, что ты под него не попал. Радость, что можно идти дальше.
Возле железнодорожного полотна стоял домишко. Человек уменьшил огонь в фонаре и подал руку путнику:
— Так, значит, в Гамбург!
— В Гамбург, — ответил тот и пошел дальше.
Рельсы в свете луны блестели. А на горизонте стояло светлое пятно: город.
Гамбург!
Это больше, чем груда камней, крыш, окон, обоев, кроватей, улиц, мостов и фонарей. Больше, чем фабричные трубы и сигналящие автомобили, больше, чем хохот чаек, звонки трамваев и грохот поездов, — это больше, чем пароходные сирены, скрипучие портовые краны, проклятия и танцевальная музыка, — о, бесконечно, бесконечно больше.
Это наша воля — быть. Не где-нибудь, не как-нибудь, но здесь, между Альстером и Эльбой, и быть только такими, какие мы есть, мы, гамбуржцы. Без стыда мы признаемся, что морские ветры, что речной туман одурманили, приворожили нас к этим местам, и здесь мы остаемся, остаемся здесь! И что речушка Альстер соблазнила нас густо строить дома вблизи от нее, а река, широкая серая река, соблазнила нас плыть на парусах по морям вслед за нашей тоской, уезжать, уходить, рассеиваться по свету — плыть, чтобы вернуться, вернуться больными и смиренными, вернуться к нашей синей речушке меж зеленых стеблей башен и серо-красных крыш.
Гамбург, город: каменный лес из башен, фонарей и шестиэтажных домов. Каменный лес и камни его мостовой с поющим своим ритмом как по волшебству уподобляются лесной земле, по ночам иногда ты слышишь на ней шаги умерших.
Город: доисторический зверь, храпящий, сопящий, зверь из дворов, стекла, вздыхателей, слез, парков, сладострастных вскриков — зверь с глазами, горящими при солнечном свете, — серебристыми, в масляных пятнах отводными каналами! Доисторический зверь с глазами, мерцающими при лунном свете: трепетными, тлеющими фонарями.
Город: родина, небо, возвращение — возлюбленная меж небом и адом, меж морем и морем. Мать меж лугов и отмелей, меж рекой и речушкой; ангел меж бодрствованием и сном, меж туманом и ветром — Гамбург!
Поэтому мы сродни тем, что живут в Гарлеме, Марселе, во Фриско и в Бомбее, в Ливерпуле и в Капштадте, — тем, которые любят Гарлем, Марсель. Фриско и Капштадт, так же как мы любим наши улицы, нашу реку и порт, наших чаек, туман, ночи и наших женщин.
Ах, наши женщины! Крылья чаек растрепали, спутали им кудри — или то был ветер? Конечно, ветер, это он не оставляет в покое женщин, ни юбок их, ни кудрей. Этот ветер на море и в порту выведывает у матросов тайны их приключений и обольщает наших женщин своими напевами о дальних далях, о тоске по родине, об отплытии и о слезах, о возвращении и нежных, сладостных, страстных объятьях.
Наши женщины в Гамбурге, в Гарлеме, Марселе, Фриско и Бомбее, в Ливерпуле и Капштадте — и в Гамбурге, Гамбурге! Мы их знаем, и как же мы любим их, когда ветер дерзким дуновением на секунду-другую откроет нам их колена, когда одарит нас нежданной нежностью и мягким локоном пощекочет нам нос: милый чудный гамбургский ветер!
Гамбург!
Это больше чем груда камней, несказанно больше. Это набухшие земляникой, цветущие яблоневым цветом луга по берегам Эльбы, это набухшие цветами, цветущие девичьей юностью сады вилл, стоящих по берегам Альстера.
Это белые, желтые, песчаные и светло-зеленые домики лоцманов и капитанов, разбросанные по холмам Бланкенезе. Но это и грязные, неряшливые, шумные кварталы вокруг фабрик и верфей, воняющие дешевым жиром, дегтем, рыбой и по́том. О, это еще и ночная сладостность парков вдоль речки Альстер и в пригородах, где в блаженно-тоскливые ночи делают гамбуржцев, истых гамбуржцев. А гамбуржцам все нипочем, и ничто никогда не собьет их с толку. Но самые счастливчики вплывают в эту бессмертную жизнь по освещенным луною водам Альстера на лодке с пропахшими сыростью подушками, под кваканье лягушек!
Гамбург!