Он присел на ступеньку. Вот я собрался покончить с собой, а об этом чуть не позабыл. А ведь это я сделал. Маленьким напильником Карлгейнца. Напильник был зажат у меня в кулаке, когда я скатывался по перилам вниз и при этом глубоко вдавливал его в мягкое дерево. На поворотах я давил особенно сильно, чтобы притормозить. А когда я скатился вниз, вдоль всех перил — от чердака до первого этажа — тянулась глубокая-преглубокая борозда. Это моя работа. А вечером учинили допрос всем ребятишкам. Двум девочкам, что жили под нами, Карлгейнцу и мне. Тут, прямо на месте. Домовладелица заявила, что это обойдется по меньшей мере в сорок марок. Но наши родители тут же возразили: никто из нас не способен на подобное. Это сделано очень острым предметом, а его-то и быть ни у кого из нас не может — уж это они точно знают. И потом, какой ребенок станет уродовать перила в собственном доме? А это сделал я. Я. Маленьким острым напильником. Поскольку ни одна семья не пожелала заплатить сорок марок за ремонт перил, домовладелица каждой семье приписала по пять марок к следующему счету за квартиру. В качестве уплаты за ремонт сильно поврежденной лестничной клетки. На эти деньги потом застелили линолеумом чуть ли не всю лестницу. А фрау Даус купили новые перчатки вместо тех, что она порвала об исцарапанные перила. Пришел мастер, обстругал и зашпаклевал царапину на перилах. От чердака до самого низу. А ведь это я, я был всему виной. И вот теперь решил расстаться с жизнью, а об этом совсем позабыл.
Сидя на ступеньке, он достал клочок бумаги. «С перилами — это сделал я», — написал он. А потом надписал сверху: «Фрау Кауфман, домовладелице». Он вытащил из кармана все деньги — их оказалось двадцать две марки — и завернул в записку. Он сунул записку с деньгами в нагрудный кармашек. Здесь они их наверняка найдут, подумал он, должны найти. И ему даже в голову не пришло, что все давным-давно позабыли об этом происшествии. Он как-то упустил из виду, что с тех пор прошло уже одиннадцать лет — он об этом просто не подумал. Он встал, ступенька тихонько скрипнула. Теперь он пойдет на чердак. Он уладил эту историю с перилами и может теперь отправиться наверх. Он еще раз вслух скажет себе — скажет, что не может больше выносить своей разобщенности с теми, кого любит, и поэтому должен это сделать. И тогда он это сделает. Непременно сделает это.
Внизу отворилась дверь. Он услышал, как его мать сказала:
— И еще скажи ей, чтобы она не забыла про стиральный порошок. Чтобы ни в коем случае не забыла про стиральный порошок. Скажи ей, что мальчик специально поехал с машиной, чтобы достать дров на завтра для стирки. Скажи ей, что отцу теперь будет полегче, больше ему незачем таскаться за дровами, раз мальчик опять дома. Он же сегодня специально поехал. Отец говорит — мальчику это доставит удовольствие. Ведь сколько лет он не мог этим заниматься. А теперь он будет доставать дрова. Для нас. Для завтрашней стирки. Скажи ей об этом, скажи, что он специально поехал с машиной и чтобы она только не забыла про стиральный порошок.
Он услышал, как девочка что-то ответила. Потом хлопнула дверь, и девочка побежала вниз по лестнице. Он проследил взглядом за ее ручонкой — как она скользила по перилам до самого низа. Потом еще некоторое время ему были слышны ее шаги. А затем все стихло. Остался лишь тот шум, без которого не бывает тишины.
Он медленно двинулся по лестнице вниз. Медленно — ступенька за ступенькой — вниз.
— Я должен достать дров, — произнес он вслух. — Ясное дело, я же совсем позабыл про дрова. Я должен достать дров. На завтра.
Он спускался по лестнице все быстрее и быстрее, похлопывая в такт шагам ладонью по перилам.
— Дрова, — повторял он, — я же должен достать дров. Для нас. На завтра. — Последние ступеньки он преодолел одним прыжком.
Там, наверху, сквозь толщу стеклянной крыши глядело бледное небо. А здесь, внизу, постоянно горели лампы. Изо дня в день. Всегда.
На всех молочных вывеска «Хинш». Хинши — это светловолосые люди, от них исходит густой и здоровый запах младенцев или свежих персиков. Руки у Хиншей огромные и красные. Руки у Хиншей красные не потому, что они подмешивают в молоко воду. Руки у них стали красными потому, что им приходится мыть фляги и бутылки. Фляги очень большие, а бутылки очень скользкие — вот поэтому-то или потому-то руки у Хиншей такие огромные.
Сам Хинш — большой, медлительный, добрый. Жена Хинша — маленькая и быстрая, она тоже добрая. Эльзи, дочь — девушка среднего роста, она вялая, молчунья.
Все трое страдают зимой от того, что у них мерзнут ноги, ведь пол в молочной выложен каменной плиткой, ее легче держать в чистоте. Зимой Хинши поддевают в деревянные башмаки черные шерстяные носки — а шею обматывают толстыми серыми шарфами. Зимой у всех троих Хиншей носы краснеют, пальцы сводит от холода и появляется хронический насморк.