Летом Хинши единственные люди в наших местах, которые потеют не слишком обильно, ведь пол в молочной выложен каменной плиткой, ее в чистоте легче держать. Летом жара не кажется Хиншам — говорят они об этом удивленно — такой уж нестерпимой, исходящий от них запах свежих персиков не пропадает. И покупатели завидуют им. Завидуют еще и потому, что летом Хиншам достается больше пахты, а молочную можно закрывать уже в половине пятого, к концу дня молоко все равно или скисает, или кончается.
Сам Хинш — большой, добрый и мрачноватый. Жена Хинша — маленькая, проворная и приветливая. А вот Эльзи — молчунья. И всегда такой будет. Молчуньей она стала в пятнадцать лет. До этого она была как все.
Ночью по притихшим улицам города мощные рейсовые грузовики с грохотом везут фляги, похожие на снаряды для сверхтяжелых пушек; машины останавливаются у молочных, тяжко сопя, скрежеща своими железными внутренностями — будто у них бронхи проржавели. Они приезжают ночью, чтобы утром люди могли выпить кофе с молоком. Шоферы, укротители этих огненноглазых чудовищ, — идеалисты и герои. Они добровольно исполняют трудный рыцарский обет и пускаются в полный неведомых опасностей ночной поход, чтобы утром люди могли выпить кофе с молоком.
К тому времени Эльзи прожила на свете пятнадцать обычных детских лет, заполненных играми. Волосы у нее были светлые, а упитанной она была почти сверх меры. Тогда тоже приезжали грузовики с молоком — по ночам, — и Хинши покидали мирный рай своих постелей так естественно (хотя никакого ангела с огненным мечом и не было!), так естественно оставляли мягкое тепло постели, как будто нет в мире ничего естественнее, чем сгрузить ночью с машины девятнадцать полных фляг и погрузить на нее девятнадцать пустых.
У Эльзи волосы были очень светлые, а тело очень полное, ей было пятнадцать, она испытывала тайное удовольствие, покидая свою раскаленную чрезвычайно странными видениями постель, и под таинственным светом звезд остро чувствовала сквозь одежду повторяющиеся прикосновения пронзительно-холодных железных фляг. Это напоминало глоток мороженого или лимонада или купание в летнюю жару — только более необычно.
Лихие наездники многоосных племенных коров, пожирающих бензин, эти ковбои большого города, очень скоро заметили существо со светлыми волосами и широкими бедрами, которое по ночам так нуждалось в охлаждении. О господи, в лунном свете любая девушка кажется мадонной, пусть бедра у нее и широкие.
Герои, даже если они идеалисты, герои, спешащие освободиться тут же, у колеса, от выпитого на предыдущей стоянке пива, независимо от того, видят их жены и дочери Хиншей (потому что на всех молочных вывеска «Хинш») или нет, — эти герои никогда не бывают слишком щепетильны. Герою ни к чему чувствительность труса — он должен быть жесток и безжалостен.
И все-таки девочка с широкими бедрами от испуга уронила себе на голову тяжелую флягу, когда она, ставя ее на кузов, почувствовала сквозь юбку мужские ладони.
Герой решил, что этот миг — груди девушки вызывающе напряглись, а руки заняты — самый подходящий для нападения, его пальцы, привыкшие фамильярно обращаться с несколькими сотнями лошадиных сил, сжали девичье тело не слишком деликатно (ну, уж этого-то герои никогда не должны себе позволять!).
Светловолосые девушки, чья постель и чья кровь становятся летом невыносимо жаркими, чьи бедра налились женской силой, совсем не обязательно имеют душу, налитую такой же силой. Их душа может быть наивной и хрупкой, как детская игрушка, — а ведь взрослому ничего не стоит в одно мгновение раздавить ее. Девушки, перетаскивающие молочные фляги, как артиллеристы снаряды, и испытывающие удовольствие, когда жесткий металл прижимается к телу, вовсе не обязательно имеют душу, налитую женской силой. Бывает, что у них самая прекрасная, самая чистая и серебристая душа в мире — прекрасная, подобно аромату цветов, чистая, подобно свежему молоку, и серебристая, подобно волшебным крылышкам некоторых ночных насекомых.
Герой, гордый властитель великого множества лошадиных сил, не смог совладать со своим сердцем. Сердцем? Что ж, может быть, и с сердцем тоже. Он хотел взять Эльзи, как крутой поворот, в который врываются, не сбрасывая газа, он хотел повернуть ее к себе так же резко, как выворачивают баранку автомобиля, и заставить ее подчиниться своим волосатым лапам, будто девушка — это фляга для молока.
Но тут серебристая душа, чувствительная и нежная, точно пыльца на крылышках мотылька, насмерть перепугалась жесткой хватки перепачканных машинным маслом ручищ реальности — в мгновение ока полная фляга выскользнула из ослабевших рук и высекла из головы девушки зловещее пламя: на светлых волосах расцвело густое, темное пятно крови.
Вот что тогда случилось, и Эльзи, долго пролежав в больнице, стала не такой, как обычно, не такой, как все. Она зачахла, подобно комнатному растению, которое не поливают, а к окну, где оно стоит, не доходят солнечные лучи.