АйлильОт зрелища ворот полузакрытых,Где скрылся враг, оборотите взорыКо мне, свидетелю высокой битвы,И, ради Всемогущего, скажитеО той, что здесь лежит.(Хватает одного из ангелов.)Пока не скажешь,Не отпущу тебя обратно в вечность.АнгелСияет свет. Жемчужные воротаРаспахнуты. Ее объемлет мир.И Та, что в сердце носит семь скорбей,Ее целует в губы, накрываяВолной своих волос. Владыка Света —Судья намерений, а не поступков,В отличие от князя Тьмы Кромешной.Айлиль отпускает ангела и становится на колени.УнаСкажите там, в обители покоя.Что я хочу уйти к моей любимой.Года, как черные быки, бредутПо миру, подгоняемы стрекаломВсевышнего. Они прошлись жестокоПо мне — и сокрушили жизнь мою.Из центра сияния исходят звуки отдаленных труб. Видение постепенно меркнет. Лишь коленопреклоненные фигуры крестьян смутно виднеются в темноте.<p><strong>ПРОЗА</strong></p><p><strong>ANIMA HOMINIS</strong></p>I

Когда я возвращаюсь домой после встреч с людьми, чуждыми мне, или после бесед с женщинами, я вспоминаю сказанное мной с унынием и досадой. Возможно, я все преувеличил из-за желания смутить или озадачить, из неприязни — то есть, по сути, из страха; или истинные мои мысли были потоплены волной неодолимой симпатии. Едва ли я осознавал, что в моих сотрапезниках смешано и белое, и черное, — как же мне было сохранить трезвую голову перед воплощениями добра и зла, этими грубыми аллегориями!

Но когда я запираю свою дверь и зажигаю свечу, я вызываю мраморную Музу и обращаюсь к искусству, в котором ни одна мысль или чувство не придет в голову из противоречия с мыслями и чувствами других, где нет противодействия, а только действие, где все, что приходит извне, должно служить лишь раскрытию тайны моего собственного сердца. И мне представляются ресницы, которые не дрогнут перед направленными на них штыками; в мыслях воцаряется покой и радость, я полон сознания своей правоты. Когда я пытаюсь запечатлеть в стихах найденное, это бывает нелегко; но в тот момент я верю, что это я сам, а не мое анти-Я. Тогда лишь внезапная апатия может меня убедить, что я был сам собою не больше, чем кот, объевшийся в саду валерианы.

Как я мог принять за свое «я» то героическое состояние духа, перед которым я благоговел с раннего детства! То, что приходит в такой полноте и соразмерности, как роскошные, ярко освещенные здания и картины, которые грезятся нам в миг между сном и пробуждением, не может не исходить откуда-то извне или свыше. Порой я вспоминаю то место у Данте, когда в комнату к нему явился некий Муж, Страшный Видом и преисполненный «такого веселья, что дивно было видеть, возговорил, и сказал многое, из чего я мог понять лишь несколько фраз; и среди них — ego dominus tuus». А когда такое состояние находит иначе, не в образе человека, а в виде какого-нибудь прекрасного пейзажа, я иногда думаю о Бёме и о той стране, где мы «вечно утешаемся превосходным и восхитительным изобилием всевозможных красок и форм, деревьев и растений, а также плодов».

II
Перейти на страницу:

Поиск

Книга жанров

Все книги серии Золотая серия поэзии

Нет соединения с сервером, попробуйте зайти чуть позже