И вот мы с Кристин в кино, свет в зале погас, и фильм начался. Если память мне не изменяет, картина была о жизни Марии-Антуанетты, но, по правде говоря, она меня не увлекла, и я ничего не запомнил. Дело, конечно, было не в фильме. Жизненные загадки продолжали занимать мой ум. Конечно, я смотрел на экран, на Тайрона Пауэра и Норму Ширер, но видел не столько их, сколько маленький чемоданчик в палатке дорожных рабочих. Чемоданчик этот принадлежал Стейндоуру Гвюдбрандссону. Кроме нескольких научных книг вроде курса лекций Фрейда, в нем были стихи и романы, произведения знаменитых современных писателей, в основном на английском, довольно много на немецком, несколько на датском и норвежском. Меня поражало, как быстро Стейндоур читал. Он успевал проглотить пяток здоровенных томов, пока я продирался через роман средней величины, без конца задерживаясь на трудных фразах и усердно листая словарь. Ему было гораздо легче, чем мне, определить, хороша книга или плоха, полезна или никчемна. Суждения его о книгах были авторитетными и компетентными, о всемирно известных авторах он говорил так, словно это его знакомые или соседи например, сообщил, что у Хаксли слабое зрение, рассказывал, как Ремарку живется в Швейцарии и что там у Хемингуэя с женщинами. Высказывался он кратко и метко, но порой бывал и весьма многоречив. Книгу, которая ему казалась скверной, он умел удивительно ловко высмеять, прицепившись к какой-нибудь детали или переиначив отдельную фразу. Напротив, придя в восторг, он говорил: «Феноменальный гений!» Когда мы, закончив работу, прогуливались или ложились спать и палатка тихо хлопала на ветру, он мог читать мне наизусть длинные стихотворения великих поэтов Англии и Америки. «Пощади меня, не говори об исландской поэтической промышленности, — повторял он время от времени. — Нет ужаснее преступления, чем сочинять скверные стихи!»
Снится ли мне все это? Может быть, я ослышался?
Конечно, я знал, что Стейндоур Гвюдбрандссон не считается со многими общепринятыми правилами морали, смеется над ними, рвет их цепи с такой же легкостью, с какой молодой конь рвет старые путы. Мою покойную бабушку возмутило бы его поведение, но мне он представлялся стоящим выше законов, писанных для серой людской массы, и право на это давали ему его дарования, те замечательные духовные ценности, которые ему предстояло создать. Так что же случилось? С чего вдруг он начал сочинять тексты к танцевальным мелодиям для «Светоча»? Денежных затруднений он не испытывает. Состоятельный папаша ежемесячно присылает ему деньги, чтобы он изучал скандинавскую филологию в Исландском университете. Я мог бы поклясться, что тот Стейндоур, которого я знаю, не автор стихов о Магге и Маунги, Свейдне и Сигге. Тот Стейндоур, которого я знаю (или думаю, что знаю), если бы начал писать стихи, выверял бы каждое свое слово по вершинам мировой литературы. Я не знал человека столь взыскательного, столь требовательного к поэзии. Он говорил мне, что собирается написать полемическое сочинение об исландских привидениях. Он спросил, не я ли Студиозус. Он посмотрел на меня как на прокаженного.
Антракт, в зале зажегся свет[85].
Почему он держит это в тайне? Зачем он пытался обмануть меня?
— Интересно? — спросила Кристин.
Я замялся.
— Мне жутко интересно, — сообщила она. — Между прочим, я потеряла перчатку или забыла ее у тебя.
Я вспомнил, что по воскресеньям бабушка часто просила меня почитать вслух Нагорную проповедь. «Вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего». В конце концов, что мне духовные шатания Стейндоура Гвюдбрандссона. Ни он не обязан отчитываться передо мною в своих действиях, ни я перед ним. В общем это вполне невинное занятие — сочинять слова к танцевальной музыке, писать стишки о Магге и Маунги, Свейдне и Сигге. А сам я разве не работаю в «Светоче», не перевожу произведения сомнительных достоинств, не краду для шефа анекдоты из календаря Патриотического общества?
— Очень надеюсь, что она найдется, — продолжала Кристин. — Перчатки такие красивые, мне мама их на день рождения подарила.
Когда антракт кончился, узел, который я тщился распутать, затянулся еще безнадежнее. Как и раньше, я старался успокоить себя мыслью, что все это не имеет никакого значения: ведь Земля — пылинка в бесконечной Вселенной, а люди так малы, что этого не выразить словами. Тем не менее я вновь и вновь возвращался к тому же вопросу: в чем причина, что мне так трудно взглянуть в глаза действительности, понять жизнь на этой пылинке во Вселенной, самого себя? Я знал, что мне не хватает образования и опыта, но может быть, я еще вдобавок просто глуп? Дурак? Или из меня делают дурака?
Я услышал голос Вальтоура: «Какие преступления сейчас больше всего любят?»
Я услышал голос Стейндоура: «Pray for us sinners now and at the hour of our death!»
