Когда-то мне хотелось купить огромный орган и наполнить все небо могучими звуками. Когда-то мне хотелось стать поэтом, естествоиспытателем, пастором. Почему я не стремлюсь упорно и настойчиво к определенной цели? Почему я все время во власти сомнений и тревоги?
Знаю ли я самого себя?
Кто я?
Кто такой Паудль Йоунссон из Дьюпифьёрдюра?
Мною овладела странная апатия, и видел я перед собой уже не иностранных актеров, а фотографию матери, снятую, когда она была в расцвете лет, и в ушах моих вновь и вновь звучала одна фраза, один приказ: поезжай в Грайнитейгюр и спроси дядю Сигхватюра и его жену Адальхейдюр, кто был Йоун, кто был твой отец!
Нет!
Поезжай в Грайнитейгюр…
Не могу!
…спроси дядю Сигхватюра и его жену Адальхейдюр…
Не хочу!
…кто был Йоун, кто был твой отец. Поезжай в Грайнитейгюр…
Может быть, сказал я себе. Когда-нибудь.
Перед самым концом сеанса вдруг громко заиграла музыка, я вздрогнул и проснулся. В первый момент я не мог сообразить, где нахожусь; сконфуженно огляделся и протер глаза. По счастью, кажется, никто не заметил, что я задремал.
— Мама на день рожденья подарила! — услышал я голос Кристин.
Ей захотелось, не откладывая, выяснить, потеряла ли она перчатку или оставила у меня. По дороге ко мне она без умолку говорила об артистах, игравших в фильме, в особенности о Тайроне Пауэре. Еще она сообщила свое мнение о том, как были одеты женщины, сидевшие в зале рядом с нами. На продавщице (Кристин знает ее в лицо, она, пожалуй, слишком уж тощая, и рот у нее великоват, но в общем хорошенькая) было пальто стального цвета, ужасно красивое: покрой элегантный, материал — прелесть, пуговицы — мечта. Стоить такое пальто должно… ну просто уйму денег.
Вот мы идем, думал я, два человека, два существа, такие крохотные, что этого и словами не выразить. Мы идем рядом по пылинке в бесконечной Вселенной.
— Ты обратил внимание на ту низенькую, толстенькую в красной шляпе? А шляпа булавкой украшена.
— Какой булавкой?
— Ты не заметил булавки?
— Ну, наверное, заметил, — рассеянно ответил я, продолжая думать о том, какие мы маленькие и беззащитные перед временем и пространством.
— Жутко безвкусная, — сказала Кристин. — Мне бы в голову никогда не пришло показаться в такой шляпе!
Мы были уже в двух шагах от моего дома, когда откуда-то с весеннего неба послышался крик птицы-травника. Для меня он явился приветом с далекого болота. Мы вошли в дом, но крик этот еще долго звучал у меня в ушах, какая-то струна зазвенела у меня в груди. Я зажег свет, и Кристин сразу же увидела свою перчатку.
— Вот она! Как я рада!
Она обещала родителям вернуться сегодня не поздно, но все же на минутку присядет. Который час? А шоколад мы весь доели? Она расстегнула пальто, села на диван и откусила кусочек плитки. Надо помочь маме завтра убрать квартиру, в субботу — все испечь, в воскресенье, на троицу, их всех пригласили в Хабнарфьёрдюр[86] на торжество по поводу конфирмации, а вечером они ждут гостей. Так что мы, вероятно, увидимся только в понедельник.
Это травник, думал я.
— Милый, — сказала она. — Тебе надо купить новый костюм и новые ботинки.
— Сейчас не могу.
— А еще хорошо бы новое пальто.
Мне вспомнились луга в Грайнитейгюре, голубое весеннее утро, алый летний вечер. Я непроизвольно бросил взгляд на фотографии мамы и бабушки и тут же почувствовал, как мне не хватает снимка, которого у меня никогда не было и которого я никогда не видел, даже во сне. Я рассеянно слушал болтовню Кристин, отвечал «да» и «нет». Она расспрашивала, не затянется ли мой переезд на Аусвадлагата, случится ли это до четырнадцатого мая. Во вторник? — спросила она. Во второй половине дня? А дом деревянный? Или каменный? Двухэтажный? Как ей хочется побывать у меня на новом месте! Она готова помочь перенести туда мои пожитки. А чей это дом? Бьярдни — управляющего Бьярдни Магнуссона? Нет, она это имя не слышала, а вот папа, конечно, его знает, он очень со многими знаком.
Какое-то время она молча теребила перчатку. Я тоже ничего не говорил. На лестнице послышались тихие шаги: Маульфридюр возвращалась — видимо, от жениха, — напевая песенку о Свейдне и Сигге.
— Тебе нездоровится? — спросила Кристин.
Я покачал головой.
— Устал?
— Нет.
Она бросила на меня необычный взгляд.
— О чем ты думаешь?
Что ей ответить? Едва ли она в состоянии задуматься над тем, как загадочна человеческая жизнь и как малы мы перед лицом бесконечной Вселенной. История моего товарища по палатке и автора текстов к танцевальным мелодиям, напечатанных в «Светоче», слишком запутанна, чтобы я мог ее быстро рассказать. Моя семья, летние месяцы в Грайнитейгюре, фотографии матери и бабушки, снимок, которого у меня никогда не было и который я никогда не видел…
— Неужели ты думаешь о войне?
Мне стало мучительно стыдно. Я вдруг как бы увидел себя сквозь необычную призму. Война, смерть — я совсем забыл про них. На несколько часов я выпустил из памяти, что в мире льется кровь, гибнут молодые люди — мои ровесники.
Кристин сидела опустив глаза. Не дожидаясь ответа, она произнесла:
— Тебе просто скучно!
— Что?
— Ты заснул в кино! Спал как убитый!
