Тут я отложил журнал, не дочитав до конца статью коллеги. Вспомнилось, как прошлой весной я однажды вечером увидел в кафе франтоватого мужчину. Это был Эйнар Пьетюрссон, он же Сокрон из Рейкьявика. Я слышал, как он с чопорным видом говорил своим спутникам — двум высокомерным немцам: «Genug Tischen! Tischen genug!»[95]
В комнату вошла Рагнхейдюр и сразу направилась к окну посмотреть в огород на капусту, грядки картофеля, ревень. Тихо, слышно было лишь Боггу да часы — из кухни доносилось пение, а с резной полки мерное и бесстрастное «тик-так». Мне показалось, что Рагнхейдюр не терпится потолковать о предмете ее увлечений — спиритизме и перевоплощении, о знаменитых медиумах, индийских магах, о жизни на других планетах. Я молча ждал начала и уже приготовился поддержать беседу о научных статьях, которые она только что прочла в журнале Теософского общества или ежегоднике Союза исландских спиритов, но она как бы про себя вздохнула:
— Эх, нужда, нужда!
Устала, подумал я, и вновь меня охватила неловкость за мое опоздание в воскресный день. Мне показалось странным, что столь зажиточные люди могут жаловаться на судьбу. По крайней мере у нее был солидный деревянный дом, огород и весь этот ревень.
— Вы, журналисты, так следите за всем, — сказала она после недолгой паузы, продолжая смотреть в окно. — Что предскажешь на эту войну, дорогой Паудль? Долгой она будет?
— Одни говорят о пяти годах, другие — о тридцати.
— А войска, останутся здесь эти войска, пока там будут сражаться?
— Надо полагать.
— Прочел статью Сокрона из Рейкьявика?
— Да.
— Ну и как?
Я будто онемел.
— Ничего неожиданного, — проговорил я наконец. — Его обычный стиль, он всегда так пишет.
Рагнхейдюр стояла руки в боки и смотрела на ревень, словно обдумывая, что сделать завтра в огороде перед тем, как варить кашу.
— Мне статья очень понравилась, — повторила хозяйка. — Конечно, жалко. Бедные они, бедные, оторвались от близких, и занесло-то их невесть куда, на самый край света.
Я опустил глаза на коробочку с дробью.
— Разве ж это условия? — сказала она. — Верно?
— Верно.
— Да, — заключила хозяйка, — их можно только пожалеть.
Мне вдруг пришло в голову попытаться еще раз загнать дробинки на место, но Рагнхейдюр оторвалась от ревеня, придвинула к курительному столику стул и уселась. Я уже приготовился слушать о мистических восточных прорицателях и переселении душ или необычайных явлениях на спиритических сеансах, но вместо этого она сказала, что ей доподлинно известно: наши защитники и покровители вечно ходят полуголодными, кормят их скудно и скверно, все больше консервами, чаем да кексами.
— Грех не помочь несчастным. Позор всем нам и стыд, позор всей стране.
Я хотел было возразить, что их сюда не приглашали и тем более не сулили никакой помощи, но Рагнхейдюр уселась поплотнее и доверила мне маленькую тайну. Со следующего воскресенья она решила продавать англичанам жареную рыбу с картошкой, «фиш-энд-чипс» — так вроде это называется на их языке. На первых порах она собиралась подавать это блюдо только по вечерам, с полдевятого до полдвенадцатого, а позже, если дела пойдут хорошо, и днем, с полтретьего до шести. Ей мечталось, что все пойдет хорошо. Если они с Боггой не будут успевать готовить «фиш-энд-чипс» для голодных солдат, то ей придется взять девушку, а может, и не одну, хотя не больно-то хочется. Заработная плата — крест господень, а проку от них мало; то жеманство мешает, то просто неумение, то еще хуже — свяжутся с парнями да станут полуночничать.
— Так вы перестанете нас кормить? — спросил я.
— Совсем не обязательно. Неизвестно еще, будет ли приток гостей, — сказала она, ерзая на стуле. — Жаль, что я ни бум-бум по-английски. Знать бы хоть десяток-другой слов…
Ее лицо вдруг погасло, будто в церкви приглушили освещение. Она вспомнила какую-то незнакомую мне хозяйку столовой, дурно отозвалась о ней и сообщила, что эта неряха и зануда уже полмесяца готовит англичанам «фиш-энд-чипс», разумеется не из бескорыстных побуждений. Не из сострадания и благодарности народной, а чтоб нажиться на несчастье бедных людей. С тяжелым вздохом она продолжала, что эта баба наверняка загребает деньги лопатой: каждый день у нее полно народу, несмотря на ужасную грязь на кухне, скверную готовку и грабительские цены. Эта грязнуля и скупердяйка успела закупить четыреста фунтов бросового картофеля — вроде того, что идет на корм свиньям, и, конечно, по дешевке, а какую рыбу она жарит иностранцам? Можно себе представить!
Я ответил уклончиво: дескать, не знаю, о ком идет речь, и тем более не могу судить о рыбе.
— Мелочь трески! Тощая — дальше некуда, и хорошо, если не протухла! — ужасалась Рагнхейдюр. — Нечего сказать, приятное впечатление о нашем народе сложится у защитников!
