Избранное полностью

Полная горестного возмущения, она наклонилась и отогнала рукой мух, подлетевших к сахарнице на курительном столике. Богга продолжала напевать, часы — тикать. Я встал из-за стола, потеряв всякую надежду на возвышенную беседу, но Рагнхейдюр всполошилась, остановила меня и, слегка замявшись, спросила: как по-моему, понравится англичанам каша с ревенем?

Я сказал, что, может, и понравится, если ее не сдабривать гвоздикой.

— Думаешь, они не любят гвоздику?

— Разве что в каше, ну а в компоте… — пробормотал я, глядя в окно.

— Да что ты!

Некоторое время она молчала, потом взяла со стола «Светоч» и принялась обмахиваться им, словно кинозвезда веером, заодно успевая отгонять от сахарницы назойливых мух.

— Вы, журналисты, небось за своих в типографии, — сказала она уважительным тоном, каким говорила, наверное, о священниках. — Неудобно просить тебя, милый Паудль… об одной услуге… Мне нужно отпечатать кое-что по-английски. Ведь ты понимаешь, в войсках не могут читать наших газет и слушать радио. Я решила оформить себе вывески и выставить их в окна или приколотить снаружи, чтобы и с улицы видно было.

— Какие вывески? — спросил я.

— Картонные. Белый лист прочного картона с огромными черными буквами. Что, если я прямо сейчас возьму и придумаю текст для двух вывесок, а добрые люди отпечатают несколько экземпляров? На большой вывеске должно быть написано про «фиш-энд-чипс» и ревеневую кашу со сливками или молоком, а на другой — об оладьях, лимонаде и исландском пиве.

— Сколько экземпляров нужно?

— Десять или двенадцать каждой. Они быстро размокнут под дождем, ведь я приколочу их на доме и на калитке, а еще надо оставить про запас. Если, конечно, будет не очень дорого, — добавила она. — Во что, по-твоему, обойдутся двадцать вывесок?

— Не знаю. Завтра выясню…

— Ты знаешь печатников, — перебила она — и, наверное, сумеешь договориться о сходной цене.

Рагнхейдюр перестала гонять мух, положила журнал на столик и потерла руки.

— По крайней мере с тебя, журналиста, они много не заломят, — продолжала она, ерзая на стуле: в глазах лишь практичность, вся во власти земных проблем. — Возьми, дорогой Паудль, блокнот и запиши размеры вывесок.

Я послушался.

— Лишь бы хорошо получилось, — сказала она, вперив взгляд прямо перед собой, будто высматривая там картины будущего. — Наверное, правильней назвать это пудингом.

— Что? — спросил я.

— Кашу… кашу с ревенем.

— Пожалуй.

Встав со стула, она подошла к окну и уставилась на огород.

— Хорошо бы ее назвать по-английски — пудингом, дорогой Паудль, когда они будут печатать вывеску: «ревеневый пудинг со сливками и молоком».

Чем заняться в воскресенье? Я уже давно не бывал в городе. Поэтому решил все бросить и вновь попытать счастья в играх хозяйки Рагнхейдюр, погонять дробинки, заставить их дать ответ, положительный ответ. Минуту спустя я подумал, что Кристин, должно быть, навестит меня сегодня вечером, а пока нужно лишь убить время, несколько часов попотеть, например перевести очередную главу романа для «Светоча». Эта книга с цветным злодеем на обложке лежала, заваленная бумагами, на моем редакционном столе, так что я кратчайшим путем зашагал вниз по улице Эйстюрстрайти, решив выкинуть из головы любые мысли, способные растревожить и без того неспокойное сердце.

Солдаты в мундирах цвета хаки с песней маршировали по улице, направляясь в палаточный лагерь. Моряки в черной форме, в основном низкорослые и удивительно тощие, тянулись по улицам, глядя на все пустыми глазами. В остальном же в городе было довольно тихо, и народу на улице видно не было. Осенние заботы, подумал я. Сотни людей уходят из Рейкьявика на лов сельди, на дорожные работы или уборку сена, а некоторые просто выбрались в это погожее воскресенье на природу, чтобы отдохнуть от пыли и шума, растянуться на траве или среди вереска, полюбоваться горами и ледниками. Я знал, что Вальтоур, мой шеф, пребывает на тещиной даче недалеко от долины Тингведлир. «Мы с Ингой — моей женой — решили наведаться в хибару, — с таинственным видом сказал он вчера утром и сдвинул шляпу на затылок. Но потом, не очень-то довольный, добавил: — Постараемся вернуться во вторник до обеда. Старуха просила покрасить крышу, будь проклята эта хибара!»

В редакции было душно и тихо. Телефон молчал. На столе громоздилась куча уже ненужных старых корректур. Пишущая машинка моего коллеги Эйнара Пьетюрссона — Сокрона из Рейкьявика — дремала, словно брошенный музыкальный инструмент. Рядом стояла глубокая пепельница. Обрывок стихотворения Арона Эйлифса валялся на полу — двенадцать строф, сочиненные во время отпуска в мирной пасторской усадьбе. На миг я задержал взгляд на телефонном аппарате и телефонной книге, но не прикоснулся к ним, а, распахнув окно, уселся за свой стол.

— написал я на клочке бумаги и указал размеры, которые дала мне Рагнхейдюр. И на другом листке: