В тот вечер я один-одинешенек корпел в редакции над переводом очередной главы. За окном висели низкие облака. Был уже одиннадцатый час, когда я решил закончить работу и пойти домой, на улицу Аусвадлагата. «Работа! — сказал безжалостный голос в моей груди. — И это называется работой?» Я перелистал готовый перевод, пронумеровал страницы и сколол их скрепкой. Прежде чем убрать ручку, еще раз просмотрел корректуру написанной шефом короткой передовицы, но не заметил ни одной грамматической ошибки. Статья называлась «Урожайный год». Шеф провозглашал для исландцев золотой век и свое мнение подкреплял фактами, такими, например, как регулярные богатые уловы сельди, стремительно растущие мировые цены на рыбу, вдобавок он ссылался на то, что миллионные прибыли сулит пребывание на острове англичан, которые собираются основать всевозможные предприятия и уж конечно наймут сотни исландских рабочих. «Исландский народ с верой в провидение вступает в светлые времена. Впереди — процветание нации, достаток каждого», — заканчивал шеф. «Урожайный год», «золотой век» — и ни тени сомнения. Я встал, надел пальто, но в голове, как и на улице, был туман. Тем не менее я помнил, что сегодня предстоит еще решить, где питаться осенью и зимой. Рагнхейдюр заявила, что недели через три готовить на нас прекратит: мол, даже с помощью Богги и не дешевой дополнительной прислуги по вечерам она не может обслуживать такое количество клиентов. Голодающие солдаты чужой страны, по ее мнению, больше заслужили ее сострадание. Ну а мы — люди свои, потому и должны уступить им место, хотя бы на время. С этими словами она вытерла пот со лба и заспешила на кухню отдать распоряжения на день. Как только внутри и снаружи появились рекламные вывески, англичане толпами хлынули к ней, поглощая все, что бы им ни предложили, даже невероятно густую ревеневую кашу с молоком и сливками. Запах коронного блюда Рагнхейдюр — жареной рыбы с картофелем — казался мне противным, но солдатам он, похоже, нравился. Приток посетителей все увеличивался, особенно по вечерам. «Картошка с рыбой? Йес. Пиво? Йес», — говорила Рагнхейдюр на ломаном английском, до ушей краснея и с таким буднично-приземленным выражением лица, словно ее никогда не интересовали ни теософия, ни перевоплощения. «Картошка с рыбой, плис, пиво, плис». Мои сотрапезники презрительно отзывались о ее деловой хватке и милосердии, некоторые сразу ушли от нее, а другие повторяли, что до смерти рады в конце концов расстаться с этим грязным кабаком для оккупантов, как они выражались. Я же был консервативен и опасался перемен.
Тишина, безветрие и чистый вечерний воздух. Выйдя из редакции, я решил не спешить домой, на улицу Аусвадлагата, а прогуляться по берегу Озерца, развеяться немного и послушать птиц, пение которых доносилось из сочной зелени островка. На углу против «Рейкьявикской аптеки» я посмотрел вниз, где в порту множество мачт на фоне серебристой дымки походили на голый лес в Скардсхейди. Опять конвой, подумал я и свернул на улицу Постхусстрайти. Помнится, я размышлял о том, выполнил ли кто-нибудь недавнее и так нашумевшее распоряжение комиссара полиции о светомаскировке начиная со второй половины августа, но вдруг заметил автомобиль, вернее, девушку, выходящую из автомобиля вместе с английским офицером. Роусамюнда! — изумился я. Гугу! Но тут из машины вышла другая девушка, тоже с англичанином, уже немолодым, в начищенных до блеска ботинках, дородным и вислощеким. Я видел, как он обнял ее за талию, будто свою жену, видел, как они скрылись в гостинице и как первый англичанин с Роусамюндой исчез вслед за ними. Автомобиль уехал, двери гостиницы захлопнулись.
Не задерживаясь, я зашагал дальше, к парку Эйстюрвёдлюр, глубоко втягивая воздух и жмурясь. Вот уж недалеко кафедральный собор и здание альтинга, но я больше не отдавал себе отчета, куда иду. Мысли путались. Мне показалось, наверняка показалось! Солнце зашло за гряду облаков, окрасив все вокруг синеватым цветом. Мне знакома лишь одна из девушек, Роусамюнда — Гугу. А другая… нет, это не она, твердил я себе, не она! И в то же время я с каким-то отчаянием чувствовал, что не могу обманывать себя, пускать себе же пыль в глаза, оставаться безучастным и держаться как ни в чем не бывало. Другая девушка… я узнал ее, едва она вышла из автомобиля, узнал это светлое пальто, эти послушные волосы цвета червонного золота, щеки, шею, плечи, грудь, ноги и мягкие движения, когда английский офицер вел ее к дверям гостиницы. Другая девушка… была Кристин, о боже, именно она, Кристин!
