Управляющий Бьярдни Магнуссон, сын префекта Магнуса Бьярднасона, сына пастора Бьярдни Магнуссона, выглядел постарше жены. Когда я у них поселился, ему было сорок восемь лет, но с виду по крайней мере пятьдесят пять. «Седина в голову — бес в ребро», — весело сказал он однажды. Мол, кто знает, может быть, эта пословица вопреки приступам подагры относится и к нему. Внешне ему удалось законсервироваться лет на десять, с сорокового года он мало изменился. Разве что прибавил несколько фунтов, стал более одутловатым, красноносым и неповоротливым. У него чуть испортилось зрение, а голова немного полысела, так что волосы закрывают теперь только треть его черепа. И все же управляющий выглядит моложавее, чем весной сорокового, по крайней мере на первый взгляд… ну а как у него обстоит дело с сердцем и почками, сказать трудно.
Мужчина хоть куда!
Я вновь усаживаюсь за стол и продолжаю писать о Бьярдни Магнуссоне. Среднего роста, вывожу я, полноватый, круглощекий, с широким носом, толстыми губами, добрым взглядом, выражение лица всегда солидное и респектабельное, как и подобает важному государственному чиновнику. Пальцы короткие, белые и толстые. Экзамен на аттестат зрелости он сдал с небольшими затруднениями и после этого долго обдумывал, стоит ли идти дальше по стезе образования. Он колебался, выбирая между родительским домом и столицей, старался максимально использовать то, что он сын префекта и имеет аттестат зрелости. В конце концов отправился в Копенгаген и поступил в университет. Пробыв там несколько лет и отложив большинство экзаменов на потом, он на вечере землячества познакомился с энергичной девицей из Акюрейри, которая быстро покончила с его неопределенным существованием, разогнала сомнительных собутыльников, забрала домой, на родину, вышла за него замуж, заставила вступить в политическую партию и подыскала место бухгалтера. Спустя пять лет Бьярдни Магнуссон не только управлял конторой, но и стал таким убежденным консерватором и уважаемым гражданином, что его старая тетка, зажиточная и приверженная старым традициям, решила на смертном одре завещать ему все свое имущество, за исключением 500 крон, на которые купили новый запрестольный образ для местной церкви, в уезде, где она выросла. Вскоре после того, как эта замечательная женщина оказалась по ту сторону добра и зла, у него и начались приступы подагры.
Да, мужчина хоть куда!
Мало-помалу я изучил его повседневные привычки. Они были несложны и менялись лишь тогда, когда его прихватывала подагра и укладывала в постель, равно как грипп или колики, или когда начиналась предвыборная борьба и его партия включалась в избирательную кампанию. Но когда все было в порядке, Бьярдни Магнуссон вставал с постели по будням примерно в половине девятого, то есть на несколько минут позже фру Камиллы, которая любила поспать и не признавала будильника. Он брился, зачесывал длинные волосы на темя, пыхтя и кряхтя, влезал в белоснежную рубашку и наутюженный костюм — темный зимой и серый летом. Потом он неизменно съедал один и тот же завтрак — овсяную кашу, яйцо всмятку и бутерброд с сыром, пил чай, просматривая заголовки в «Моргюнбладид», если ее уже принесли. В полдесятого он отправлялся на службу, машину вызывал лишь в ненастную погоду. Затем шел в центр города, обычно в блестящих галошах, зимой в черном пальто, летом — в сером. Встречая знакомых, хотя бы и шапочных, он всегда здоровался первым, приветливо кивал и приподнимал новую английскую шляпу, черную или серую, с загнутыми вверх полями.
