Солнечные блики снова заиграли по комнате, и я заметил моль, хотя фру Камилла уже который день усиленно воевала с этой напастью. Я было понадеялся, что солнце напомнит Бьярдни Магнуссону о клумбах в саду, о том, что их не мешало бы вскопать, но он далеко не закончил разговора об Ароне Эйлифсе, которого называл просто Эйлифсом. Эйлифс, работавший у него в конторе, был человек добросовестный, не отлынивал от дополнительных заданий, если их нельзя было поручить другим, никогда не вскакивал ровно в пять вечера, чтобы стремглав вылететь из конторы, если оставались неотложные дела. Эйлифс был надежнее большинства людей, хоть и довольно медлителен. Зато отличался аккуратностью, пунктуальностью и скрупулезностью, да и писать умел красиво, разборчиво — как мне наверняка известно. Бьярдни Магнуссон сказал, что Эйлифс преуспевал на работе и в конторе его ценили по достоинству. Он разбогател, имел квартиру из трех комнат и каждый месяц помещал в банк значительную часть заработка, ведь он был холост, бережлив и не привык сорить деньгами, летом налегал на щавель и прочую зелень, а зимой питался луком и сырой картошкой.
На лице Бьярдни Магнуссона отражалась какая-то внутренняя борьба, как у человека, который изо всех сил сдерживается, чтобы не чихнуть в ответственный момент. Помолчав, он снова с недоумением заговорил о том, что эта поэзия, гм, это хобби, никак не мешала Эйлифсу, пока дела шли хорошо. Он был предупредителен и скромен: писал себе стихи и довольствовался малым, мог месяцами пребывать в полном восторге, если ему удавалось напечататься и сказать по радио несколько слов об овощах и нравственной зрелости. «Светоч» и Вальтоур заморочили ему голову, и, кажется, надолго.
Солнце исчезло. Моль, порхавшая по комнате, назойливо напоминала о своем присутствии, рискованно близко подлетая к нам, словно чувствовала себя в безопасности, пока речь шла об Ароне Эйлифсе. В следующую секунду она горько поплатилась за свое безрассудство и, мертвая, смятая, лежала на ладони Бьярдни Магнуссона. Стряхнув ее на пол, он начал обосновывать мысль о том, как мой шеф заморочил голову Эйлифсу:
— Он себе самовыражается на досуге, а «Светоч» тискает поэму за поэмой, статью за статьей о нравственной зрелости и вегетарианстве и собирается опубликовать его фотографии. И стипендию для него выбили. Достаточно, чтобы прославиться.
Я молчал.
— Вышла из печати книга Эйлифса, и несколько экземпляров в дорогом переплете с дарственными надписями уже проданы. А его имя неколебимо стоит в восемнадцатой статье бюджета — обратите внимание, Паудль, в восемнадцатой статье! — и это когда парламент постановил выдавать поэтам и художникам только годичные дотации и дебатирует из-за каждой кроны. Естественно, человек начинает верить, что он талант, этакий небывалый гений и во что бы то ни стало должен безраздельно отдаться своему призванию. Призвание!
Бьярдни Магнуссон покачал головой и растерянно глянул на меня. Заняв нейтральную позицию, я уже не мог согласно кивнуть, но и критиковать поведение шефа не хотел.
— Призвание? Ничего себе! Эйлифс наверняка много потеряет, бросив хорошую должность, ведь он тут свой человек, все ему доверяют и хорошо к нему относятся. Конечно же, ему будет трудно начать заново, когда сбережения иссякнут, а призвание исчезнет. Сумеют ли незнакомые люди удержаться от насмешек? Сумеют ли примириться с запахом чеснока, которым от него частенько рази!?
Мой нос вспомнил, как ощущал этот запах и не раз молил бога о спасении. Рот мой, однако, молчал.
— К чему этот фарс? — спросил Бьярдни Магнуссон. — Он — не поэт!
Я посмотрел в сторону, почесал нос и сказал управляющему, что у Арона Эйлифса много поклонников.
— Вы имеете в виду простаков?
Переведя взгляд на картину с видом города Акюрейри, я сказал, что твердо знаю: кое-кто из читателей шлет редактору похвальные отзывы о поэмах и статьях Арона Эйлифса. Мало того, парламент действительно назначил ему стипендию, а два видных лица — священник и писатель — напечатали хвалебные рецензии на его книгу.
— Паудль, в Исландии всегда хватало дураков, — сказал Бьярдни Магнуссон. — Нам-то с вами ясно: этот человек — не поэт!
Он замолчал, видимо ожидая моего согласия, и беспомощно смотрел то на меня, то на свои руки. Потом еще раз спросил, к чему этот фарс, каковы намерения моего шефа и зачем он расхваливает Эйлифса, уговаривает издателя, рецензентов и даже членов парламента ублажать Эйлифса, или, вернее, сводить несчастного человека с ума, погрузив его в мир иллюзий. Если же Вальтоур полагает, что рифмоплет вроде Эйлифса способен сыграть политическую роль, то это нелепость. Если он думает, что, возвеличивая Эйлифса, сумеет свести на нет литературные успехи радикалов, то это его заблуждение возымеет обратный эффект.
Уклоняясь от прямого ответа, я сказал только, что член парламента Баурдюр Нильссон был восхищен статьями Арона Эйлифса, в частности теорией о том, что нашему народу следует экономить валюту, жить за счет национальных ресурсов, питаться щавелем вместо пшеницы…
