В редких случаях совместной трапезы парни и подростки, а иногда и старики, словно по колдовству, превращали ее в коллективное веселье, наподобие аттических праздников в честь Диониса, с импровизированными стихами, танцами и играми-состязаниями. Разыгрывали целые сцены, в которых не было ни складу ни ладу. И почему только вся пуста звенела от смеха, словно веселая маевка? На окно семьи, которая заколола свинью, ребятишки ставили очищенную от коры ветку; боковые побеги ее срезались лишь наполовину, чтобы хозяева могли повесить на них кусочки сала, свежей колбасы и шкварки. Во время свадьбы подростки, которых специально на торжество не приглашали, также собирались у окон, перекликались с пирующими, просили и получали лакомые кусочки, если их реплики своим остроумием заслуживали признание знатоков из числа гостей, которые ждали этих реплик и были готовы их отразить. Ряженые в каждом доме должны были блистать новыми номерами, в каждой кухне меняя репертуар по правилам «комедиа дель арте» пусты, сообразно с положением и вкусами публики. Накануне рождества после обеда начиналось состязание пастухов в хлопанье кнутом, так что по всей пусте до позднего вечера гремела форменная пальба, словно на поле боя.
В мае, приплясывая, ставили «майское дерево». Для этого выбирали стройный пирамидальный тополь и очищали его от веток, оставляя их только на самой верхушке в виде своего рода зонтика. Некогда такие деревья устанавливали перед каждым домом, где была девушка на выданье, потом лишь одно на всю пусту; поначалу дерево ставили перед домом управляющего, но с той поры, как жена одного управляющего воспротивилась этому из-за несмолкающего шума, подыскали другое место и вколачивали дерево в землю перед воловней, видимо сочтя ее следующим по порядку почетным местом. Как требовал обычай, «майское дерево» устанавливали в ночь на первое мая.
Оно неделями красовалось перед воловней. На троицу в субботу дерево валили наземь, тогда-то и начинали украшать его по-настоящему. Каждая девушка должна была привязать к одной из веток свою цветную ленту. Представители всех профессий, какие только имелись в пусте, должны были что-нибудь повесить на него. Бондарь — маленькую, с ладонь, бадеечку, кузнец — медную чеканную подкову, виноградарь — венок из рафии, овчары — по головке сыра, служащие управления, если их заставали в добром расположении духа, — одну-две бутылки вина. Затем дерево вновь ставили стоймя. Мы, ребятишки, сгорали от нетерпения.
В понедельник на троицу после обеда начинался праздник. У кого была гармоника или цитра, составляли оркестр. Играли только вступление — самую модную песенку, но тут уж надо было блеснуть своим искусством. Затем начинали влезать на дерево. За исключением детей, каждый имел право долезть до вершины и спять себе по выбору какую-нибудь одну вещь. Это было благородное состязание парией, впрочем, не всех, а только тех, у кого были сапоги, поскольку участвовать в соревновании можно было только в сапогах. Вот когда начиналось веселье так веселье! Публика взволнованно шумела. «Ну же, Шани, не подкачай! Поднажми еще немного!» — слышалось отовсюду, если ограничиться теми словами, которые можно приводить на бумаге. А Шани с полпути вдруг сползал вниз. «Эх ты, несчастный!» Подбадривание переходило в иронию, шуточную импровизацию — это было состязание воли. Наконец кому-то удавалось достичь вершины, и наземь шлепалась бутылка вина. Если, конечно, в бутылке было вино. Случалось и так, что вместо вина в бутылке оказывалась желтоватая жидкость, похожая на вино. Такими вот остроумными шутками обитатели замка иной раз содействовали подъему общего настроения. Результат не заставлял себя долго ждать: парни с хохотом разбегались от неудачливого товарища, поливающего их из бутылки. Когда на дереве уже не оставалось ничего интересного, начинались танцы. Они продолжались, пока не затевалась драка.
Нищета наступала на нас упорными, неотразимыми волнами из комитата Фейер. В свое время бабушка по материнской линии наряду с собственными детьми взялась воспитывать дочь одной дальней родственницы, когда ребенок, можно сказать, был еще в утробе матери. Даже крестины были ее заботой. Девушка, тетя Мальви, самовольно, по любви, вышла замуж за красавца капрала сверхсрочной службы по имени Даниель Серенчеш. Бравый капрал, который попал в пусту с комиссией по закупке лошадей, ослепленный любовью, отказался от военной карьеры. Но после того как он сбросил блестящий мундир, тетя Мальви, очнувшись от грез, узрела суровую действительность: в гражданской жизни ее муж оказался простым кучером.
