— Дай пять… Не понял? У нас так говорят. Это значит, я с тобой согласен, ты прав. Мы с тобой похожи.
— Потому что я не коммунист? Это не оригинально.
— Нет… Просто я хочу сказать, что ты парень в моем стиле.
— А меня это, знаешь, почему-то мало волнует.
— Ты из породы тех, кто ухитряется проигрывать сразу на двух досках.
— О! Проигрывать… проигрывать! Все зависит от того, что ты называешь «проигрывать»… По мне, лучше тот, кто проигрывает сразу на двух досках, чем тот, кто выигрывает на всех.
— С такими романтическими воззрениями быть тебе несчастным всю жизнь.
— Я-то ладно… а вот как другие? Те, ради кого я работаю?
Башир подумал: «Ему бы жить во времена Иисуса Христа — ни дать ни взять апостол».
— Ну а что ты будешь делать после войны?
— Это от вас зависит.
— От нас?
— Да. Если вы сами осуществите вашу революцию, я останусь с вами и буду работать на всю железку. Если же вы отдадите ее буржуям, как все остальные…
— Кто это остальные?
— Все другие африканские страны. Так вот, если это произойдет, старик… макаш[65]… спасибо, с пламенным приветом…
— Отправишься делать революцию куда-нибудь еще?
— А почему бы и нет? Куда-нибудь еще…
— Например, во Францию? — Сказав это, Башир тут же раскаялся, поняв, что допустил не только оплошность, но и бестактность. — То есть я хотел сказать… — попытался он исправить ошибку.
— Думаешь, ты меня обидел? — сказал Юбер. — Если бы у меня еще оставалась хоть капля этой мелкобуржуазной чувствительности, ты бы не увидел меня здесь… Нет, не во Францию… Во Франции уже не может случиться ничего подобного. Французы уже все познали: войну, мир, немцев, англичан, религиозные войны, продовольственные карточки и такое изобилие жратвы, что сдохнуть можно. Они совершили либо перетерпели три или четыре революции, выиграли войны, проиграв всем в сражениях. Их ничем не удивишь, потому что человечество не способно пережить ничего такого, что уже не фигурировало бы в истории Франции. Французы ни от кого ничего не ждут: их будущее в их прошлом.
— Ты говоришь о буржуях?
— Нет, — сказал Юбер, — обо всех. Пролетарии еще хуже буржуев, и у них нет даже того оправдания, что они защищают свои привилегии и свой комфорт. Гангрена капиталистической системы и их поразила. На вот, полюбуйся, чем занят французский народ.
Он вытащил из заднего кармана брюк тщательно сложенную толстую газету и бросил ее на стол. Башир прочитал напечатанное большими красными буквами название газеты — «Репюбликэн».
— Это выходит в моем городе, — сказал Юбер, — и мне ее регулярно присылают, но я уже не могу этого читать, меня тошнит. На, почитай… все равно что, наугад… очень поучительное чтиво!
Башир не спешил открывать «Репюбликэн».
— Вот, пожалуйста, — сказал Юбер, взяв газету, — три страницы спорта, страница комиксов, там и «Муссон» в облегченном и пригодном для быстрого пищеварения виде, вроде как таблетки для аппетита, и «Мудрый Косинус», и роман с продолжением «Прощения нет» — от одного названия обрыдаешься. Остальное — преступления, скабрезные сплетни, объявления, а в виде основополагающей статьи — глубокомысленный текст на тему «Пробуждение „третьего мира“». Это я прочитал: три пошлых анекдота из личной жизни трех африканских лидеров, заявление министра по делам французского сообщества и описание рынка в Котону.
Тонкие руки Юбера небрежно комкали шелестящие газетные листы.
— Думаешь, я преувеличиваю? А ты посмотри сам: ненормальный убил полицейского комиссара, украинскую бухгалтершу приговорили к смертной казни, грандиозное свершение в честь СПА (черт его знает, что значит СПА), национальный чешский балет, новости в казино, автомобильные гонки.
По мере того как он делал эти открытия, его глаза великомученика разгорались все сильнее.
— «Panem et circenses»[66] — вот что требует этот народ, остальное не его печаль. Что до политики, народ выбрал депутатов, пусть занимаются политикой и пусть отвяжутся. Народ пытаются усыпить формалином. А он жаждет морфия, чтобы вовсе обалдеть и не воспринимать никаких гадостей. А кто больше всего разъезжает в период летних отпусков? Все тот же пресловутый простой народ. Стоит начаться лету, как от этого самого народа нигде спасу нет. А почему? К солнцу они рвутся? Как бы не так! Солнце солнцем, но суть в том, что, когда сматываешься в отпуск, отделываешься от всех своих забот и можно послать к чертовой матери всякие там терзания о смысле жизни.
Над ними протопал часовой, одуревший от недосыпа. Его пошел сменить другой солдат, который только что проснулся и еще не протер глаза. Где-то далеко прострекотала автоматная очередь.
— У нас тоже, — сказал Башир, — люди охотно ищут спасения в мечте, в голубой сказке, в приукрашенной истории прошлых времен.
Юбер, казалось, не слышал его.
— Уж коли человек отказался быть кузнецом своей собственной судьбы, ему остается одно — увильнуть от действительности, зарыться в вымысел.
Вдруг, увидев что-то в газете, он разразился безумным хохотом:
— Ну, что я тебе говорил? Прочти вот это, нет, ты только прочти!
Башир не шелохнулся, и тогда Юбер прочитал сам:
