На выезде из деревни, возле щита со стрелками, указывающими направление дорог, маячила странная фигура — человек пытался укрыться в тени щита от палящих лучей солнца. На нем были вызывающе голубые шорты, голубая блуза, из этой одежды, словно лапы гигантского паука, торчали волосатые ноги, красные руки и короткий ствол ружья, блестевший на солнце.
«Отчаянный или просто дурак?» — подумал Башир.
В округе, по крайней мере в пределах пятидесяти километров, не было ни одного европейца.
Резко затормозив, машина остановилась прямо перед маленьким круглым человечком. Тот бросился навстречу.
— Вы едете в Кенифру?
— Да, садитесь.
Он с трудом разместился на заднем сиденье со всем своим снаряжением. Поблагодарил и тут же вступил в разговор:
— Еду охотиться на муфлона. Ах, что за зверь, таких, как говорится, нынче не делают! Представьте, что я приезжаю в Марокко только ради муфлона!.. Мсье, конечно, тоже охотник?
Башир промычал что-то невнятное.
— Я так и думал. — Он подмигнул в сторону Итто. — Вы предпочитаете крупную дичь… — И засмеялся: — Красивая дичь… Да, очень!.. Вы не сердитесь, что я так говорю?
— Вы мне льстите, — сказал Башир.
— Когда только ты его вышвырнешь? — сказала Итто.
— Он тебе мешает?
— Он говорит, что я красивая…
— Вы говорите по-арабски, мсье? — спросил охотник.
— По-берберски.
— Какая разница. Вы хорошо говорите.
— Это мой язык.
Огромный живот охотника на муфлонов затрясся, как будто у него начались спазмы. Он просто задыхался от смеха.
— О! Вот это здорово, вот это да! — Смех его оборвался так же внезапно, как начался. — А я, знаете, предпочитаю животных, да. Они не треплются, не капризничают, не выкобениваются перед зеркалом, не мажутся. С ними все просто и ясно, без всяких там штучек. Пам! Пуля — и готово, нет больше зверя, околел, боже мой, до чего ж это здорово!.. Я вам надоел?
— Гм! Нет, нет… Муфлон — очень красивый зверь…
— Ужасно!
Он сплюнул, открыв дверцу.
— Выкинь его, — сказала Итто.
— А теперь вот еду к жене. Моя жена… Что за женщина!
— Так вы женаты? — спросил Башир.
— Еще как! — Он показал, что сыт своим браком по горло, и, прищурившись, продолжал: — А вы знаете, кто я? Поэт. Люблю природу, горы, леса, зверей люблю. С ними отдыхаешь от людей, особенно от моей жены.
— Ваша жена во Франции?
— Поди узнай, где она! Я оставил ее в Касабланке. Но… будьте покойны, она там, где ее нынешний любовник. Я вам не мешаю?
— Напротив, — сказал Башир, — я тоже бываю поэтом… в часы досуга.
— В таком случае мы должны понять друг друга. Вообразите себе, как это хорошо, когда вечером ложишься в палатке, смотришь через открытый полог, и кажется, будто ты в Версале: луна освещает колоннаду кедров, слышно, как поют пичужки, так сладко поют, канальи. Охотишься себе на дрофу, на диких уток — должен вам сказать, они садятся на озера целыми стаями. Вот, например, в Тизлите, вы были в Тизлите?
Башир там не был.
— О! Тизлит — это край девушек в бурых накидках.
— В общем, вы охотитесь на все? — спросил Башир.
— Без исключения! Например, на серую цаплю! А вот мясо белой цапли безвкусно. Учтите, что в голубя надо стрелять сразу же, как только он взлетит, потому что сначала он идет прямо, как стрела. А через несколько метров начинает петлять, чтобы обмануть стрелка, тогда в него трудно попасть.
Итто заснула.
— Когда идешь по снегу за зайцем, видно всего три следа: два от передних лап и один от задних. А у шакала всего два: один впереди, другой сзади. Когда взлетают куропатки, бывает, часто пугаешься, но это, доложу я вам, вещь — взлет стаи куропаток: подымаются они все одновременно, а их много, и это вроде как ураган. Возле Имузера — это в районе Мармуша — они встречаются целыми стаями, и на каждом кусте по стае. Не знаешь, куда стрелять. А иногда они так и гибнут стаями: птичья чума укладывает их сотнями. Вытянутся в линеечку, перья у них отливают всеми цветами радуги, а тельца неподвижные. Как на поле брани! Они лежат рядами, верите? Так мы, ха-ха-ха, однажды с приятелями сапогами их, сапогами. Вот перья-то летели! Как искры.
Он кивнул в сторону Итто, склонившей голову на спинку сиденья.
— Спит?
— Она устала, — сказал Башир.
— А моя никогда не спит.
— Она мне не жена.
