Одобрительный возглас: «Эк его горем-то обожгло!» И по мера того, как он вываливает перед миром свои сокровища, пустеют его глаза.
Также отрез вношу синего губернаторского сукна, с прикладом, как есть. Ещё имею при себе часы анкерного ходу. Получено за отличную езду в городе Санк-Петербурге в девятьсот осьмом году... (Он долго отцепляет их, точно снимает с самой души, и вдруг, вырвав с лоскутком и наотмашь какое-то зацепившееся колечко, кладёт на стол.) Прошу принять. Ты загибай на пальцах-то, Василь Васильич!
Похлёбкин(зачарованный этим размахом, с чувством). Вот видишь... вот посняли мы тогда жирок-то с тебя, Степан Петрович... а ты через посредство этого человеком стал. Во всё вникаешь, очи имеешь открытые на картину людского горя!
В порыве сердца он даже руку было протянул для пожатья. Тот как бы не заметил его движенья.
Дракин(отечески посмеиваясь). На тебе калошки сынок, — все собранье в их видать. А людей в дырьях да в лапотинке на болотину посылаешь. (Мужественно и сухо.) Вношу сапоги яловые с новыми головками. Да ещё пару хромовых, женихом носил. Да еще дёржаные, резиновы, выменял надысь... отдаю. Да ещё...
Голоса: «Ладно, хватит, дядя Степан. Чего ж догола-те раздеваешься!», «Не срами нас, Дракин!»
...да еще полсапожки новые, старухины. (Сыну, который блестящими глазами, не узнавая, смотрит на отца) Не жалей, Илюша: куды ей! До господа-то и босичком недалеко, добежит. Ну... петушок ещё у нас остался. Пускай под окошком поёт, птичка божия... (Чеканно.) Можете получить, Василь Васильич. Местожительство имею четвёртый дом от пруда, под осокорем. Теперь пойду дому поклониться последний раз. С приветом, Дракин!
Среди благоговейного молчанья он с достоинством надевает картуз. Следуют два глухих разрыва, и сразу — гуденье взмывшего в небо самолёта. Красноватый отсвет ложится на плечи сидящих у окна. Катерина выглянула и, помертвелая, привстала.
Катерина. Горим... Опять бонбы горючие скинул.
Травина. Потом, старик, дому поклонишься. Людям помогай. На улицу, товарищи!
Похлёбкин (уже с порога). Сбор у конюшен внизу через двадцать минут. За мной...
Изба пустеет. Из чужих только Илья в нерешительности стоит теперь посреди избы. С улицы приглушённо доносятся — мычанье скота и пожарные крики: «Багры давай, голова...», «Коней, коней отводи!» Слышно, как, присев на ларе в сенцах, баба закачивает плачущее дитя. В эту адскую мешанину звуков вливается скрежет бреющего вдоль, улицы самолёта. Короткая, с низкого захода, пулемётная очередь. Где-то тоненько звенит стекло. Лена закрывает дверь, шум стихает.
Мамаев(очень волнуясь). Ну, собирай нас, мать. Чего не хотели, то и придвинулось.
Он уходит с женой в каморку. Илья делает шаг к двери. Лена берёт его за руку.
Лена. Куда тебе, хромому!
Илья. Уж подживает, плясать могу.
Лена. Посиди со мной минуточку... словом не обменялись. О чём задумался?
Илья(неохотно). Так. Вдовой тебя делать не хочется. (Горько и убеждённо.) Но, что бы ни случилось, — верь, Лена, ты мне жизни дороже. Пропасть раскройся, и лягу мостком поперёк... И ты по мне ступай и ничего не бойся.
Лена(неумело ласкаясь к нему). Ты хороший, ты лучше всех.
Илья. А тот... русый?
Лена (искренно). Что мне русый! Два разка и встретились, а с тобой... Помнишь, как в лесу заблудились, а ты за плечи обнял и вёл меня. Сквозь ночь, как в сказке. И звёзд в небе было — как дней впереди! Мне десять, тебе двенадцать едва пробило... (В раздумьи.) Странно: с тобой как-то тревожно всегда, торопиться куда-то надо, а с ним...
