Пять крутых ступенек сводят из наружной траншейки сюда, в просторную землянку с низким накатным потолком. Налево вверху полуокно, полуамбразура, в которую смотрит ночь. Почти готовая дверь стоит у входа в груде свежих стружек: дверной проём временно завешен трофейным брезентом с косой надписью: «Reichspost». Чёрные готические буквы спорят в чёткости с белым шрифтом боевого кумачёвого лозунга, свисающего драпировкой со стены. Круглая, из бензиновой бочки и с походным котелком наверху, печка топится на переднем плане; бок её красновато светится в темноте. Справа нары в два яруса, слева — простой, ниже обычного стол с чурбаками вокруг вместо табуреток и скамьёй по стене. На столе хлеб и, с краю, сделанная из маслёнки, пылает коптилка. Положив лицо в ладони, Лена не мигая смотрит на высокое жёлтое пламя. Слабо слышна гармонь, далёкие паровозные гудки, и порывами сочится осенний холодок; пламя гнётся, и колеблется полотенце на верёвке, протянутой поперёк землянки.
Лене холодно: она встаёт подкинуть в печь поленце. Падает железная приставленная сбоку клюшка, и тогда приподнимается Устя, спавшая на соломе под пёстрым лоскутным одеялом.
Устя. День уж аль ночь?
Лена. Вечер, спи. Илья зайдёт, когда нужно. Ты спи.
Устя(потягиваясь). Что же это снилось-то мне? Хорошее такое...
Лена. Хорошее, а забыла.
Устя. Не-ет... (Закрыв глаза, чтоб увидеть ещё раз.) Знаешь, будто иду я в крутую гору, высоко-высоко. И всё цветы кругом, краси-ивые, каких и на свете не бывает... Только без запаха. И будто не рябая я нисколько. Лё-ёгкая, в подвенечном платьи иду... (Строго.) Ты смеёшься? Сейчас надо мной нельзя смеяться.
Улыбаясь, Лена заплетает самый кончик длинной её косы.
И вот уж всё сокрылося... и гора, и облачинки, а я всё иду-у. И только бареточки на мне, чёрненькие, поскрипывают: скрип да скрип... К чему бы это, Лёнушка?
Лена. За счастье бьёмся. Значит, к счастью, Устя.
Устя. Иду и радуюсь, а чему — не знаю. И спросить не у кого. Ни маменьки у меня, ни милого дружка... Ты не верь, что про меня плетут. (Стыдясь и еле слышно.) Я ведь девушка, никого ещё не обнимала. Кому я нужна... такая! (Выставив руки, точно видит их впервые.) Эва, какие лапищи...
Лена. А как ты ими часового-то задушила: пригодились, значит. Я тебя и не признала тогда... словно рысь кинулась. Как ты его разглядела? Ведь тьма была.
Устя. Не знаю. (Усмехнувшись.) И не крикнул, как я его обняла. Только затрепетал весь. (Помолчав.) Утром я пошла взглянуть — высокий, лежит, с усиками... подлец!
Она поднялась — сильная, размашистая, прежняя. Прижав каравай к кофте, под которой проступила могучая грудь, она отрезала ломоть и крупно посолила. Лена смотрит на неё, любуясь ею.
Может, и нынче женишка себе впотьмах нашарю. В клочья изорву!
Откинув занавес, Илья всматривается в сумерки землянки. Оробев, Устя опускает руку с хлебом.
Пора нам, Илюша?
Илья. Не пора, но скоро. За ужином, небось, не ходила?
Устя. Принесла, на печке греется. Уйти мне, Илюша?
Илья. Там Ефим ногу распорол. Спросишь у Похлёбкина, кто с нами третий пойдёт.
Устя ищет себе накинуть какую-нибудь одёжку, и всё попадается не то.
Тебе и пробежать-то десять шагов.
Она ушла, как была, с непокрытой головой.
Лена. Зачем прогнал? Она тебе сердце своё под ноги стелет.
