– Не случалось ли вам когда-нибудь быть по своим делам в суде? – осмелился я спросить у скваттера.
Мильакр, перед тем как ответить, немного подумал.
– Да, случалось. Мне сказали однажды, что если я знаю право, по которому владею землей, то могу смело защищаться от законного владельца. Я явился в суд, но, господин Мордаунт, меня ощипали там как цыпленка, и больше меня туда не заманят. После этого уже прошло много времени; это случилось до войны с французами.
– А если Литтлпейдж узнает, что вы живете здесь, и если он захочет заключить с вами контракт, какие были бы ваши условия?
– О, я люблю торги. Это душа жизни, а так как генерал Литтлпейдж имеет права на эту землю, то я много требовать с него не стал бы. Если бы он согласился решить дело без шума, так, между нами, как полагается хорошим людям, я не стал бы долго ломаться. Не люблю судейских приговоров – они проучили меня.
– Какие же были бы ваши условия? Вы мне ничего не сказали.
– Мои условия? Очень выгодные. Я никогда не употребляю во зло прав моих. Вот в каком положении дело: господин Литтлпейдж имеет права на эту землю на бумаге, как я слышал, а я владею этой землей. Да и смешно было бы не воспользоваться таким местом, где есть и лес, и место для мельницы, и другие условия.
Мильакр снова захохотал; если ему приходилось хоть раз быть в веселом расположении духа, то радость его выражалась так продолжительно и шумно, что он поневоле должен был прерывать разговор. Насмеявшись вдоволь, он продолжал:
– Кто имеет понятие о лесах, тот согласится, что жить здесь очень выгодно, и этой выгодой я теперь пользуюсь. Вот шестьдесят три акра земли, которые чисты как ладонь: чище этого места не найдешь во всем кантоне.
– Не думаете ли вы, что Литтлпейдж будет смотреть на это, как на улучшение, когда срублены все деревья? Вам должно быть также хорошо известно, как и мне, что лес придает ценность земле, особенно в этой стороне, где доставка его так свободна по Гудзону.
– Боже мой! Молодой человек, неужели вы полагаете, что я сам не думал об этом прежде, чем перенес сюда свою хижину? Не вам учить меня, старика, где лучше начинать вырубку. У меня сейчас на берегу реки и на дворе сто двадцать тысяч лучших досок, да еще есть довольно деревьев, из которых можно напилить столько же. Мне кажется, судя по вашему разговору, что вы должны знать этого Литтлпейджа; а так как я не люблю идти кривым путем к делу, а люблю правду и справедливость, то согласен сказать вам мои намерения для того, что если бы вам случилось встретить Литтлпейджа, то чтобы вы могли сказать ему про Мильакра, как про умного человека. Но условия мои крайние. Если генерал не помешает мне спокойно отправить мой лес на рынок, собрать хлеб, унести двери, окна и все железные вещи – одним словом, все, что можно взять от мельницы, то я согласен удалиться отсюда весной, чтобы тот, кто займет это место, мог бы сделать посев. Вот мои условия! Уступки – никакой! Это я согласен выполнить тихо, без споров. Я шума не люблю, спросите хоть у жены.
Я хотел ответить, но Зефан, старший сын скваттера, вдруг подошел к отцу, схватил его за руку и отвел в сторону. Этот молодой человек с самого нашего выхода из хижины и в продолжение всего разговора не переставал вглядываться в меня. Сначала я принял это за любопытство, очень естественное в дикарях, которые рассматривают наряд каждого нового человека, желая перенять что-нибудь. Такое любопытство свойственно низкому классу в Америке. Но я скоро заметил, что ошибся. По совершенно другой причине я обратил на себя внимание и брата и сестры.
Я убедился в своей ошибке потому, что Мильакр, поговорив со своим сыном, вдруг поменял свое отношение ко мне. Он повернулся лицом ко мне и стал рассматривать меня недоверчиво и даже угрожающе. Снова стал слушать своего сына и опять начал рассматривать меня. Это не могло продолжаться долго, и через несколько минут я стоял лицом к лицу с человеком, которого должен был считать не иначе как врагом.
– Послушайте, молодой человек, – сказал Мильакр, подойдя ко мне, – сын мой Зефан имеет против вас подозрение, которое лучше выяснить, прежде чем мы расстанемся. Я уже сказал, что люблю откровенность, а скрытность презираю, душевно презираю. Зефан думает, что вы сын Литтлпейджа и что вы явились сюда инкогнито. Правда ли?.. Да или нет?
– Откуда могли взяться у Зефана эти подозрения? – ответил я хладнокровно. – Он меня не знает, и мне кажется, что я в первый раз с ним встречаюсь.
– Конечно, справедливо, но иногда можно видеть и то, что не бросается в глаза. Мой сын часто бывает в Равенснесте, и недавно был там добрых два месяца. Я иногда посылаю его для небольших торгов с господином Ньюкемом.
– С Джаоном Ньюкемом?
– Да, с советником Ньюкемом, как он имеет полное право называться. Мое правило называть черта – чертом. Поэтому Зефан нынешним летом оставался долго в Равенснесте, а может быть, ему там и приглянулась какая-нибудь, да он не сознается; наконец, возвратился оттуда и сказал мне, что с минуты на минуту ожидают сына Литтлпейджа.
