– Так, так! Я сам не раз бывал в магистрате… так напишем что-нибудь. Пруденс! Открой ящик.
– Прежде чем вы начнете писать, – сказал я, прерывая скваттера, – я снова скажу вам, что вы заблуждаетесь, ужасно заблуждаетесь! Повторяю: я не прокурор, я вовсе не служу по судебной части. Я военный, я служил офицером в полку генерала Литтлпейджа, куда поступил почти ребенком. Я был при атаке Буоргойна, я видел, как отряд его сложил оружие.
– Ах! Кто бы мог подумать? – закричала сострадательная Лавиния. – Он так молод, что, кажется, не мог бы устоять и против ветра!
Признание мое изменило несколько расположение духа судей. Семейство скваттера больше всего ценило и понимало тех, кто дрался. В осанке и движениях старика Мильакра было что-то воинственное, а поэтому я не ошибался, полагая, что он будет сочувствовать моим словам. Мильакр пристально взглянул на меня.
– И я был в это время на службе с Тоби, Моисеем, Нафанаилом и со всеми, кто только мог держать оружие. Это лучшие дни в моей жизни, хотя и прошли они в то время, когда старость отяготила мои руки. А чем вы докажете мне, что говорите правду?
– Здесь, в настоящем моем положении, это выполнить довольно трудно… Но представьте мне случай, и тогда я докажу вам справедливость моих слов… рассею все ваши сомнения.
– Посмотрим. Какой полк был на правой руке – Газена или Брука, в то время, когда пошли против Джерменса? Отвечайте, я сейчас увижу, можно ли вам верить.
– Утвердительно сказать не могу, потому что я находился при своем батальоне, и за дымом мы ничего не могли различить.
– Он там не был! – заревел ужасным голосом Тоби, оскалив зубы, как бешеная собака.
– Был, я уверена, что он был там! – закричала твердым голосом Лавиния.
Пощечина, полученная от Пруденс, заставила Лавинию замолчать. Мужчины так были заняты, что и не заметили этого.
– Во всяком случае, – сказал Мильакр, – моя обязанность отослать его в тюрьму. Но так как он, может быть, и в самом деле был в этом сражении, то мы пока не будем поступать с ним строго. Тоби, отведи своего арестанта в тюрьму и запри его. Когда вернутся твои братья, тогда мы решим, как нужно с ним поступить.
Приказ Мильакра был полностью выполнен. Я не сопротивлялся, чтобы не подвергнуть себя новым неприятностям. Тоби сделал мне знак следовать за ним, два брата его пошли за мной. Дорогой в голове моей мелькнула мысль о побеге, но я был уверен, что меня поймают и подвергнут более жестоким пыткам. Я покорился необходимости, возложив всю свою надежду на Провидение. Унизиться до просьб мне не позволяла моя гордость. Я не смел и думать о том, чтобы вымаливать снисхождение у скваттера.
Тюрьмой, в которую меня отвели, назывался амбар, сложенный из бревен; он был построен так прочно, что и думать нельзя было выбраться из него тому, кто не имел при себе никаких инструментов. Окон в этом амбаре не было, в одной только стене находилась дверь, сделанная из толстых досок, обитых крепкими железными полосками. Свет и воздух проходили сквозь довольно большие щели, оставленные между венцами. Этот амбар имел по крайней мере двадцать футов длины. Один угол его был завален снопами. Перед тем как войти в амбар, с меня сняли большой нож, какой носят все живущие в лесах, осмотрели с головы до ног, чтобы узнать, нет ли при мне каких-нибудь инструментов, с помощью которых я мог бы освободиться из заключения.
В то время в Америке не было бумажных денег, начиная от Гудзонова залива до мыса Горн. Знали одно только золото и серебро. Несмотря на то что мои карманы были наполнены монетами, у меня не взяли ни одной. Этих скваттеров нельзя было назвать ворами в полном смысле слова, но это были люди, которые присваивали себе чужую собственность, основываясь на правилах, которые они сами для себя создали. Я уверен, что каждый из членов семейства Мильакра был бы оскорблен в высшей степени, если бы назвали его простым вором.
Когда провожавшие меня в амбар вышли из него и заперли дверь, я принялся осматривать мою темницу и благодаря большим щелям, находившимся в стенах, мог видеть даже и окрестности. Амбар был построен, вероятно, для лучшего за ним надзора, в центре хижин скваттера. Это дало мне возможность наблюдать за всем, что происходило в семействе Мильакра. Конечно, открытие настоящего моего имени, допрос, сделанный мне, мое заключение – все это были такие обстоятельства, которые, естественно, должны были встревожить семейство скваттера. Все женщины сгруппировались около Пруденс, рядом с дверьми хижины. Мужское же поколение, за исключением одного мальчика лет девяти, собралось вблизи мельницы, где, казалось, Мильакр держал совет со своими сыновьями. Слушая Пруденс, почти все женщины поглядывали в ту сторону, где находились их настоящие покровители, как бы желая отгадать, на что они решились.
Девятилетний мальчик, о котором я упомянул, небрежно лежал на свалившемся дереве, но в таком положении, которое позволяло ему видеть обе стороны моей тюрьмы. Судя по глазам его, которых он не спускал с амбара, я догадался, что он выполнял обязанность часового.
