Говоря это, скваттер пошел к дому. Войдя в комнату, он важно уселся. Женщины и ребятишки стали за ним полукругом. Я видел, что всякое сопротивление было бесполезно, а поэтому по знаку, сделанному мне Зефаном, я последовал за ним. Трое мальчишек разместились в дверях, как бы составляя стражу. Это было настоящее судейское собрание, в котором Мильакр представлял лицо судьи, а я обвиняемого.
– А! Так вы прокурор! – сказал новый судья, который, казалось, был больше взбешен не тем, кем я был действительно, а тем, что ему вздумалось мне приписывать. – Не шуметь! – закричал он детям. – Тоби, – сказал он, обращаясь к старшему своему сыну, двадцатишестилетнему детине, – ты судейские дела лучше всех нас знаешь, веди дело. Помнишь ли то время, когда ты со своим приятелем отправился из Вермонта за баранами?.. Они поймали вас, и как они взялись за дело?
– Я был отведен к судье, который приказал мне рассказывать все, как было, потом спросил, что я могу привести в оправдание, и до решения дела отправил меня в тюрьму. Что было потом… не стоит говорить… мы помним это.
Я отгадал решение суда. Оно было не совсем приятно для Тоби, что и заставило его молчать. В то время было обычным всех похитителей баранов привязывать к позорному столбу и бить хлыстами; каждый из воров получал не меньше полсотни ударов. К сожалению, в настоящее время образовалось общество так называемых филантропов, которые, желая перевоспитать мошенников, но увлекаясь ложными своими понятиями и необразованностью, больше потворствуют своим ученикам, чем ограждают истинно честных людей. Некоторые из этих реформаторов успели уже уничтожить позорные столбы, предпочитая им тюремное заключение. Дети наши почувствуют следствия этой ложной филантропии. Я уверен, что один позорный столб водворил бы гораздо больше порядка, чем сотня тюрем со своими двадцати- или тридцатидневными заключениями. Но возвратимся в аудиенц-зал и послушаем судью.
– Да, да… не к чему говорить, что было потом, – сказал Мильакр, – мы знаем, что знаем… Итак, ты был представлен в магистрат, так ли?.. Судья отослал тебя в тюрьму, но прежде он спросил тебя, что ты мог сказать в свое оправдание. Это очень справедливо, как нельзя более законно. Я непременно поступлю сейчас точно так же. Итак, молодой прокурор, что вы скажете мне, а?
Будучи один во власти этих невежд, я решился однако воспользоваться случаем и по возможности рассеять их подозрения относительно меня.
– Прежде всего позвольте мне заметить, – ответил я, – что вы очень ошибаетесь насчет меня. Я не сказал вам ни слова о прокуроре, но говорил о поручении, которое имел я от своего отца. Повторяю, я не законник, не прокурор.
Казалось, это объяснение произвело довольно сильное впечатление на все собрание, негодование заметно ослабевало. Мне показалось, если не ошибаюсь, что Лавиния сказала даже едва слышным голосом и с выражением радости: «Я была уверена, что он не прокурор!» Что же касается Тоби, то его дикий и грозный вид принял более спокойное выражение, по крайней мере в ту минуту. Одним словом, положение мое заметно улучшилось.
– А! Так вы не прокурор? – вскрикнул Мильакр. – Но правда ли это?
– Я вам сказал уже, что я сын генерала Литтлпейджа и что имею поручение от него и от полковника Фоллока, который владеет вместе с моим отцом, провести ревизию этих земель, продать или отдать их в аренду; короче, я уполномочен делать с этими землями все, что найду лучшим и выгодным.
Эта откровенность погубила меня, я снова потерял то расположение слушателей, к которому успел на минуту их довести, но что бы ни случилось, я решил говорить правду.
– Зачем он сказал это! – тихо проговорила Лавиния.
Строгий взгляд Пруденс заставил Лавинию замолчать.
– Ревизор или прокурор, одно и то же! – сказал скваттер. – Вы говорите, что вы сын генерала Литтлпейджа, – и это также одно и то же. Если бы мой старший сын Тоби попал в руки некоторых людей, которых я не назову, то, наверное, его помучили бы точно так же, как и меня. Вы сказали, что эти земли принадлежат и полковнику Фоллоку, – почему же этот генерал выдает себя за владельца?
Видя, что скваттер лишь впустую придирается ко мне, и уверенный, что он очень хорошо понял все сказанное мной, я не отвечал.
– Что же?.. Будете ли вы отвечать? – вскрикнул Мильакр с нарастающим гневом.
– Я сказал, что этими землями владеет не один мой отец, что они принадлежат также и полковнику Фоллоку, и поэтому они нераздельны.
– Нераздельны!.. Гм!.. Каково он знает все судейские выражения, Тоби!.. а вздумал еще уверять, что он не прокурор!
– Он так и смотрит прокурором, – ответил старший сын скваттера, достойный наследник всех качеств отца своего.
– Хорошо. Мы научим его говорить! Ну, теперь мы знаем все дело. Я спрашивал его, и он говорил, сколько ему было угодно. Дело приведено в ясность, как говорят, не правда ли, Тоби? Остается отослать его в тюрьму. А что, Тоби, для порядка дела, судья писал что-нибудь?
– Как же, отец, судья написал приказ об аресте, по которому меня посадили в тюрьму.
